Князь отмахнулся.
– Иди. Подумаю.
И я пошла. Уже на пороге я вспомнила про толстопузого друга Своерада и предложила на худой конец пытать его, но Благояр Вышезарович даже головы не поднял, только хмыкнул. Зачем, спрашивается, совета просил?
В амбаре меня ждал Поганко. Он сидел возле погасшего очага, тёр пучком травы начищенный до медного сияния котелок и отбивал зубами плясовую. Чего это он? Замёрз или испугался кого? И то, и другое подходило вполне, но холод я тут же отвергла, ибо в амбаре стояла такая духотища, что хоть сейчас в ледник беги отдыхиваться. Значит, страх всему причина. Странно, Поганко мальчишка смелый, абы чем его не напугать. Тут либо из гридей кто подзатыльников надавал, либо бесы дворовые набезобразили.
Поганко лишь быстрее зубами застучал и понурился. Что ж, не хочет говорить, не надо. Хозяин – барин. Тогда я решила отвлечь его от дурных мыслей и взялась выкладывать последние вести.
– Княгиню тётка Бабура отравила, больше некому. Вот ведь змея, правда? А по виду не скажешь. Поймать её надумали, да сбежала она. Ищут теперь. А ещё я хотела, чтоб ромея на дыбу вздёрнули, да князь не позволил. Говорит, гость. А какой он гость, коли чёрное замыслил? Нет, они с тёткой Бабурой из одного помёта выходцы. Ну да придёт их время, поскрипят косточками под грузом…
Поганко начал петь. Я оторопела: вот те на. Пел он громко, перевирая слова и мотив, и вообще, не пел, а орал, как кошки по весне, и мне очень захотелось стукнуть его чем-нибудь тяжёлым, успокоить. Я даже потянулась за полешком, но вдруг обратила внимание, что по щекам его катятся слёзы, а глаза косят в тёмный угол за ларем. Что он там видит? Мне самой стало страшно. Я нащупала под понёвой подарок дядьки Малюты, шагнула к ларю и рявкнула в голос:
Темнота в углу зашевелилась, подалась вперёд – и наружу выбралась Бабура Жилятовна. Я охнула: вот где злыдня прячется! Гридней скорее звать, пусть хватают. Но ключница наморщила крючковатый нос и просипела:
– Лебёдушка, не выдай.
16
Нет ничего хуже ожидания. Если б я знал, что отче Боян забудет о нас, назад бы не торопился. Можно было воспользоваться Ершовым гостеприимством, пожить под его крышей, пирогов поесть, благо ради нас Ёрш наобещал всего и помногу. Но я, как и после случая с Милонегом, от обещаний его отказался. Слишком уж быстро он их забывает. Собрали мы пожитки, вскинули узлы на закорки и проторенным путём двинулись на Голунь.
По дороге Малюта поведал, какая беда с нашей дружиной приключилась. Рассказал, как пришёл ромей со своими наёмниками, как сечу учинили. Никогда ещё русы боя не избегали, но слишком уж неравными силы оказались, почти вся дружина полегла, а те, кто остался, от ран едва на ногах держались. Я обвёл глазами каждого: Горазд и Горыня – два брата, Добромуж, Тугожир, Борейка и сам Малюта – шестеро от трёх десятков. Больно такое осознавать.
– Поначалу мы в дальней деревеньке схоронились, – вздохнул кормщик. – Думали оклематься да на полночь идти, до ильменьских словен. Помнишь разговор наш?
Я кивнул.
– Вот. Тебя увидеть живым не чаяли. Не осмелился бы ромей напасть на нас, покуда ты жив. Но пришёл отче Боян и велел сюда отправляться. Дескать, ты здесь нас искать будешь. Ну и чудо. Не верил я словам его, однако не обманул волхв. А девку, ты уж прости, Гореслав, я отпустил. Дал ей нож – и в Днепр. Пусть, думаю, лучше потопнет, чем ромею достанется. Жаль её, хоть и дерзкая была, ну да вдруг выплыла.
– Выплыла, – сказал я.
– Вправду? – откликнулся радостью Малюта. – Воистину, есть справедливость в мире. А то уж как только я себя не корил. Что ж дальше делать будем?
– А то и будем. Девка сейчас в Голуне. Найдём её, выручим и домой обратно отведём. Исправим ошибку свою.
С этим и пошли. Как просил отче Боян, шли быстро. Борейка начал припадать на левую ногу, дала себя знать недавняя рана. Я хотел усадил его на Огонька, но оба заартачились. Борейка поднял руки в защите, сказал, что ни на что кроме лодьи не сядет, а Огонёк недовольно хрипел и косил глазом на каждого, кто до него дотрагивался. Но как бы там ни было, а до Голуни мы добрались в свой срок. Успели.
Капуста встретил нас приветливо, каждому руку пожал, к столу пригласил, и только Радиловна посмотрела на Малюту, будто духа ожившего узрела: сначала прянула в испуге, а потом сотворила перуницу и ушла кривой походкой в свою светёлку. Малюта посмотрел ей в спину задумчиво, а я подумал: уж не шалил ли мой кормщик по молодости в этих краях?
Но то не моё дело. Едва мы вступили во двор, я почувствовал холод. Будто невидимый бес тронул душу: сжал шершавыми пальчиками, ухватил покрепче и потянул к небу. Я посмотрел вверх. В узком оконце терема мелькнуло бледное лицо – мелькнуло и исчезло, словно в черноте растворилось. Кто это был, я не узнал, даже не понял, муж или жёнка, но душа заныла сильнее. Капуста тараторил рядом, говорил о бане, о берёзовых вениках, дёргал Малюту за локоть. А я не отводил взгляда от оконца, надеялся, что человек мелькнёт снова, и уж тогда я наверняка узнаю его. Однако напрасно время потратил. Ладно, Дажьбог даст, явится мой незнакомец воочию.
Капуста поселил нас в отдельную клеть. Холопы принесли свежей соломы, рассыпали по полу, дружина моя легла отдохнуть с дороги. Им, понятное дело, от незаживших ран путь дался непросто. А я не устал. Я почистил Огонька, засыпал ему ячменя в ясли, посидел во дворе под навесом, испил квасу. В ворота серой тенью скользнул Сухач. Шмыгнул к конюшне и уже от туда вышел потягиваясь, будто проснулся только. Я поманил его, он подошёл, сел рядом.
– Давненько прибыли? – спросил он, зевая.
– За полдень.
– А меня вот сморило, в конюшне спал.
Я не стал развенчивать его басню. Мне до его вранья, что ветру до собачьего лаю – лёгким порывом в чистое поле. Лишь бы через его ложь горе никому не прибежало.
– В тереме кто живёт? – ткнул я пальцем в оконце.
– Гость торговый, – Сухач замялся. – Я сам его не видел, во двор он не спускается, но, говорят, богатый. Дела у него какие-то с князем.
Последние слова он произнёс как бы между прочим, словно нечто не важное, но глаза блеснули. Или он недоговаривает что-то, или наговаривает. Зачем ему это?
– Какие дела?
–Кто ж знает? Он со мной не советуется.
Да, явно что-то нечисто. Всю дорогу Сухач никак себя не проявлял. Трутень он и есть трутень, лишний раз зада от скамьи не отнимет. А тут даже в город по кой-то бес выбрался, не смотря на то, что отче Боян строго-настрого запретил куда-либо со двора уходить.
– Ладно, ступай покуда. Нужен будешь – кликну.
Проснулась моя дружина, потянулась на волю. Горазд с Горыней устроили урочную потасовку. Принесли с кухни по ухвату и принялись щёлкать друг дружку. Смех. Но со стороны казалось, что бой взаправду идёт. Холопы Капустины и гости сбились гурьбой, зашумели, кое-кто даже подначивать бойцов взялся. А двое и вовсе об залог побились, кто из бойцов победит. Достали мошны, по рукам ударили, да только оба при своих остались. Горазд с Горыней походили кругами по двору, поломали ухваты на горе кухаркам и сели возле меня рядком.
