«…предохраняя жительствующих в сем полуострове христиан от утеснения и свирепства, которые они по вере своей и преданности к нам от мятежников и самых турков неминуемо претерпеть могут, надлежит и им дать под защитою войск наших безопасное убежище»[351].
Прозоровский, командующий Крымским корпусом, фактически отказался, считая это дело и опасным, и бесперспективным, как это видно из его рапорта Румянцеву от 11 марта (старый стиль) 1778 г.:
«Касательно христиан, о уговоре коих на выход ваше сиятельство предписывать изволите, то к сему в теперешнем положении дел и приступить не можно. И хан никак не согласится на сие, и я почитаю, легче его светлость склонить можно с хорошим определением оставить ханство чем согласится на вывод христиан. Все же сии христиане называются ясырями[352] ханскими, каковое слово, как вашему сиятельству известно, значит склавов[353], которые одни теперь только и доход хану давать могут»[354].
Если ситуацию с выводом христиан он, может быть, описывал и реалистично, но его нежелание исполнять приказание как Румянцева, так и Потемкина, который обратился в начале марта снова к Прозоровскому с предложением приступить к подготовке «вывода», можно расценить как нарушение воинской дисциплины и субординации. Неудивительно, что тогда же князь и был заменен на посту А. В. Суворовым. Таким образом, прибыв с Кубани в Крым, наш герой принимается за наитруднейшую двойную задачу: не допустить турецкого вторжения в Крым и одновременно переселить оттуда христианское население, не вызвав при этом ни войны с Османской империей, ни нового восстания в Крыму. Надо сказать, что с обеими задачами он отлично справился.
Еще до его прибытия делом этим занялись русский резидент при Шахин Герае А. Д. Константинов и митрополит Игнатий, которому отводилась как духовному пастырю роль «главноуговаривающего» крымских христиан. Константинов же брался обеспечить до известного момента секретность подготовки. Суворов по прибытии сразу же взял на себя техническую сторону: заготовку транспорта и провианта, подготовку воинских команд для сопровождения переселенцев, расчет необходимых финансовых средств. И всю эту многосложную работу ведет он в мае-июне параллельно с вытеснением отряда турецких военных кораблей из Ахтиарской бухты. Поистине он проявил чудеса выдержки и организаторских способностей.
Операция была подготовлена так скрытно, что когда на третьей неделе июля секрет подготовки сохранять более было невозможно, так как христиане начали по всему полуострову распродавать свое имущество и открыто готовиться к переселению, то Шахин Герай был поставлен перед фактом и поделать ничего не мог. Да он и не пытался сопротивляться, понимая свое полное бессилие. Единственное, что смог позволить себе потрясенный происходящим хан, в письме Суворову бросить упрек в том, что он такого отношения к себе не заслужил. Полководец вполне резонно не пустился в объяснения с униженным государем, а ответил официальным, сдержанным, но зато собственноручным письмом:
«Всепресветлейшая Императрица Всероссийская, снисходя на просьбы христиан, в Крыму живущих, о избавлении их от предгрозимых бедствий и сущего истребления, которым огорченные во время бывшего мятежа татары мстить им, при случае удобном, явно обещали, по человеколюбию и долгу защиты христианского закона Всемилостивейше соизволяет переселить их в свои границы, надеясь, что Вы, Светлейший Хан, не токмо Высочайшей воле Покровительницы своей прекословить не будете, но и благопоспе-шествовать не оставите, поелику все, что до особы Вашей касается, предохранено и награждено будет. Сему Высочайшему соизволению повинуясь, исполнить я долженствую, протчего же от меня никогда не было, поколику должнейшее почитание и уважение к особе Вашей Светлости всегда храня, есмь с истинным усердием»[355].
Конечно, сердечности оно не добавило, но расставило все точки над «и». В эти дни (20-е числа июля) забот у него много. Он следит за поведением хана и доносит о нем Потемкину:
«О баталионе пехоты отозвался Светлейший Хан, что ему он ныне не потребен; “что он не далее двух суток на сем месте простоит, а куда поедет, сам еще не знает”[356]. Слух подтверждается часто произносимый, что он будто намерен отбыть в Санкт-Петербург. В отчаянностях его иногда помрачается дух, иногда и не трезв!..»[357]
