1
Ехали – молчали. Говорить не хотелось. Пастух в душу Мальчика заглянуть не умел, но сам себя чувствовал скверно. Будто говна нажрался. И привкус оного упорно не исчезал.
А почему Мальчик молчал?..
Ну, он вообще-то не был говоруном, как понимал Пастух, он всегда говорил свою реплику к месту и к случаю, и Пастух, тоже не вития, ничего против такого рабочего молчания не имел. И без них говорунов окрест – не меряно…
Чья-то строка к месту всплыла: «Все земные печали были в этом краю, вот и платим молчаньем за причастность свою».
И не поймешь, иной раз думал Пастух, то ли гордиться причастностью к делу, которому присягнул… на чем?.. да на памяти всех, кто не дожил… то ли стыдиться этого дела. Есть, конечно, радикальный вариант – бросить его к чертям с матерями, но где логика? Человекам положено стыдиться своих грехов, коли сам счел их грехами. А коли не счел, не приперло, так и все нынешнее – не грех, а работа.
Уж какая выпала по жизни каждому…
А Мальчик что?
А Мальчик себе на уме, точно знал Пастух. Знал он, что Мальчик что-то знает, а что знает, не знал.
Где-то минут через сорок Мальчик сказал слово.
– Проехали, – было слово.
Оно показалось Пастуху излишне скупым и вовсе неточным. Ничего они не проехали, им еще ехать и ехать и скорее Мальчику стоило бы полюбопытствовать: а что будет, когда они на самом деле «доедут» до финиша. Кто куда денется? Ну, Пастух – в Столицу, «на ковер» к Наставнику. А Мальчик?
Последний вопрос Пастуха тоже, мягко говоря, теребил. Он, пригревший, выражаясь сентиментально, подкидыша, понятия не имел, зачем пригрел и на какой срок? Этот вопрос тоже был чисто риторическим.
Но спросил:
– Ты о чем?
– Обо всем, – ответил Мальчик. – А если конкретно, то – о жизни.
Злости в нем не было. Грусть какая-то, смешная для такого пацана, слышалась.
– О чьей жизни? – поинтересовался Пастух.
– Вообще о жизни, – объяснил Мальчик. – На планете. В стране. В городе. В доме…
Не закончил цепочку, явно. Просится: в семье, в умах, в душах… Что там еще?..
В принципе, все – очень неконкретно. Лукавит Мальчик.
Хотя зачем здесь дешевый цинизм? Мальчик, похоже, всерьез проговорился. От души, если таковая и впрямь наличествует во человецах.
– Проще всего, – начал Пастух свой ответ, стараясь быть одновременно всеми великими педагогами истории и мира вместе взятыми, – проще всего искать причину собственного душевного неуюта в несовершенстве или даже в изначально говенном устройстве жизни, планеты, страны и так далее. Она, причина, кстати говоря, всегда легко найдется. Внешняя, вестимо. Да и кому в какие времена нравилось устройство мира вокруг? Все находили изъяны и сразу принимались лелеять их и холить. Человек уж такой гондон штопаный, что все свои печали, обидки, ошибки, недостатки тела или характера валит на эти внешние вселенские причины… Я ведь знаю, отчего ты закуксился. Гольфист, да? Симпатичный мужик. Не очень, похоже, счастлив в семье. Не шибко преуспел в бизнесе – по сравнению с олигархами, естественно. Не так уж и здоров, чтоб не сказать круче. Не молод уже… А мы его… – не договорил фразу, и так вывод ясен. Но намеренно употребил местоимение «мы». И тем закончил мысль, в принципе. Счел так. Зафиналил банальным: – Или принимать жизнь такой, какой она тебе выпала, или… ты знаешь, где моя пушка…
Жестковато вышло.
А Пастух так не захотел считать.
Сказал, что… нет, не думал, а то, что обязан был сказать. И не по воле «пославшего мя Наставника», а по собственному ощущению того, что делает.
Поэтому добавил до кучи:
– Я солдат. С детства. А ты?
Мальчик молчал. Наверно, думал. Смотрел в лобовое окно, а там – дорога, дорога и – никаких аллюзий.
Минут двадцать молча ехали.
А потом Мальчик сказал:
– Наверно, я теперь тоже – солдат. И тоже, получается, с детства. Мне ж двенадцать всего…
И снова замолчал. Имел основания. Ощутить себя солдатом в столь смешном возрасте – это непросто, это жестко, это надо переварить. Он, похоже, и переваривал. Всю дорогу до Города-Трех-Рыб. А она, смех смехом, полтыщи кэмэ без малого, пять, а то и шесть с лишним часов хорошего хода, включая перерыв на жратву в попутном населенном пункте.
После жратвы Мальчик спал на заднем сиденье. До финала, который, как и положено, состоялся на вокзальной площади Города. Скучно повторяться: тетка с ключами, банк с ячейками, очень побитое жизнью здание, в нем – однушка с окнами на противоположный дом, диван, раскладуха, относительно чистое постельное белье в шкафу, холодильник имени Города-Трех-Рыб, ровесник Пастуха. Но сохранившийся.
