21. К ЧЕРТУ ПОДЛИННОСТЬ ЛИЧНОСТИ!
Поскольку человек получает имя при рождении, точно так же, как его родители и предки получили свои имена, из поколения в поколение поддерживается иллюзия, будто у каждого имеется то, что принято называть личностью — позорной, темной или, напротив, блистательной и славной. Более того, она совершенно обязательна. Вместе с ней человеку навязываются язык, обычаи, то есть религия, во всяком случае, представление о божественном, а также предписания и запреты, пристрастия и отвращения, то есть любовь и ненависть.
Это условие неизбежно подразумевает то, что человек верен культу предков и готов пролить свою кровь, чтобы защитить их честь и идеалы.
Какое безумие! Это не что иное, как рабство и смирение. Выходит, потомки Иуды обречены на смерть в петле? А потомки Катилины непременно закончат свою жизнь на плахе? А потомки ведьмы — на костре? Неужели Капулетти будут до конца дней своих ненавидеть Монтекки?
Сгоревший на костре инквизиции отец Исмаэля Мейанотте обрек своего сына на вечные страдания?
Прежде всего, человек меняется, и меняется каждый час. Представим себе, что некто любит Платона и внезапно обнаруживает в «Законах» и «Республике» похвалу тирании и проникается отвращением к автору «Пира». Вся его философия, вся концепция мира ниспровергнута и разрушена. А он сам? Вот уж нет: он чувствует недоверие к авторитету и теперь выискивает у философов, которые, как общеизвестно, не доверяют софизму, любую склонность поставить себя на службу тирании.
Затем он обнаруживает тщательно скрываемую семейную тайну: его отец когда-то совершил чудовищное злодеяние, но ныне слывет честным гражданином. Может ли он по-прежнему чтить его память? Нет, ибо подобное лицемерие представляется бесчестьем. Но он, напротив, может также обнаружить, что его отец был героем, а его миролюбивая натура нисколько не приемлет эту публичную доблесть, и она неприятна ему. Пренебрежение к страданиям, особенно к чужим страданиям, которое принято именовать героизмом, это чрезмерное почтение к себе самому, которое приводит в действие механизм подвига, подобно тому как фитиль заставляет взорваться гранату. Иными словами, пристрастие к шумихе и всему непостижимому, характеризующее героев, кажется ему достойным порицания. Он не воспринимает себя как сын своего отца. Но поскольку каждому известно, что он таковым является, он рискует прослыть недостойным своего предка.
Отчего необходимо быть сыном своего отца? Разве в пятьдесят лет человек такой же, как в тридцать? А в тридцать такой же, как в двадцать? Разве человек существует не сам по себе? Неужели его добродетель основана на его идентичности? Выходит, он пленник собственного прошлого? Или прошлого своих родителей?
Когда юный Висентино де ла Феи бросился в реку, чтобы спасти тонущего ребенка из потока, разве он не следовал мгновенному, безрассудному порыву сострадания, неужели им руководили понятия о славе и долге?
Следовательно, никакой идентичности, с присущей ей мишурой, не существует. Тем не менее каждый стремится найти подлинник. Разыскивает, расспрашивает всех и каждого: слугу, поставщика, таможенников. Себастьян знал об этом, Франц пересказывал ему услышанные сплетни.
Утром на Херренгассе доставили письмо от герцога Вильгельма Гессен-Кассельского. Со дня приезда Себастьяна в Вену это было третье послание от друга. Первое было восторженно-хвалебным: герцогу сообщили, что граф де Сен-Жермен в период известных событий находился в Санкт-Петербурге, и, несмотря на довольно неубедительные отпирательства Себастьяна, герцог нисколько не сомневался, какую роль тот сыграл в этом историческом спектакле. Падение царя Петра III и разрушение альянса между Россией и Пруссией стали для него одним из счастливейших событий в жизни.
В своем втором письме герцог выражал удивление, что Екатерина II, новая императрица, не назначила Сен-Жермена своим советником. Себастьян ответил, что здравый смысл подсказывает не подходить слишком близко к горнилу власти.
Послание, пришедшее этим утром, показалось Себастьяну достойным его размышлений об идентичности.
«Дорогой друг!
Я не знаю, присутствовали ли вы в прошлом году в Москве на коронации Екатерины II, но мне стало известно, что многие видели вас в Санкт-Петербурге в последние дни правления Петра III, а также вскоре после его смерти. Один из очевидцев даже стал уверять меня, что вы жили в царском дворце в Ораниенбауме и что вы присутствовали на знаменитом совете у будущей императрицы.
Многие вас там видели, о том стало известно от дипломатов и путешественников. Этот факт возбудил изрядное любопытство, в том числе у Фридриха II. Нынешняя супруга маркграфа Анспах-Байройтского (предыдущая, Вильгельмина, которая приходилась королю сестрой, скончалась в 1758 году), похоже, весьма интересуется вами и вашим настоящим именем. Никаких сомнений, что в этом она следует наставлениям Фридриха. Тот расспрашивал своего друга Вольтера, который сообщил ему, что во Франции существует семейство Сен-Жерменов, к которому вы не принадлежите, и что это ваше имя вымышлено. Судя по всему, он раздражен тем, что прежде вас недооценивал, и, похоже, полагает, будто вы имеете непосредственное отношение к смерти Петра III и неудаче его политических прожектов.
Я счел необходимым предупредить вас об этом, поскольку лучше быть в курсе того, что о вас говорят. Не оставляю надежды в скором времени с вами увидеться.
Вильгельм Гессен-Кассельский».
Эти известия одновременно встревожили и позабавили Себастьяна. От шпионов, болтунов и сплетников спасения нет, но приходится признать: они назойливы, как мухи. Впрочем, представив себе, как должен быть раздосадован Фридрих, Себастьян не мог сдержать улыбки: иностранец, к которому монарх относился с изрядной долей иронии и о котором, вероятно, злословил с Вольтером, похоронил его грандиозные прожекты альянса с царем-пруссофилом. Выходит, Фридрих велел супруге маркграфа Анспах-Байройтского навести справки об этом несносном типе.
