собравшиеся на погребальную церемонию по случаю усопшего дорогого человека, чтобы отдать последние полчаса демонстрации ему своего почитания, воспоминаниям о свершенных им делах своих и о не доведенной до конца работе; воспоминаниям о дружбе и любви, о том, что было, и о том, как все могло бы быть. Почему же не использовать до конца, как полагается, эти полчаса не сделать эту службу такой превосходной, какую может совершить только Фрэнк Ю. Кзмпбелл в часовне (несектантской)
Миссис Гардинг читала ему книгу спокойным, успокаивающим, тихим монотонным голосом. Она надеялась, что он так скорее заснет
ГОНКА В ТАКСИ С ЦЕЛЬЮ ПРЕДОТВРАЩЕНИЯ САМОУБИЙСТВА ОКАНЧИВАЕТСЯ НЕУДАЧЕЙ В БЕЛМОНТЕ
ПОЕЗД С ТЕЛОМ ПРЕЗИДЕНТА ГАРДИНГА ТАЩИТСЯ МЕДЛЕННО ПЯТЬДЕСЯТ МИЛЬ ПО ЗАПОЛНЕННОМУ ТОЛПАМИ ЛЮДЕЙ ЧИКАГО
Искусство и Айседора
В 1878 году в Сан-Франциско миссис Айседора О’Тормэн Дункан, пылкая, живая леди, любившая играть на фортепиано, начала бракоразводный процесс против своего мужа, знаменитого мистера Дункана, чье поведение, как нас заставляют в это поверить, не отличалось особой скромностью; вся эта кутерьма так подействовала на ее нервы, что, как она заявила своим детям, теперь ее желудок ничего не принимает, кроме шампанского и устриц; и вот в самый разгар громкого семейного скандала в обстановке освещаемых газом пансионов, которые содержали красотки с юга, бурной деятельности железнодорожных магнатов, и усатых мужчин, пожевывающих стебелек клевера, чтобы устранить изо рта запах виски, крутящихся дверей, медных плевательниц и четырехколесных экипажей, платьев с басками и турнюрами с длинными, в складках, тянущимися по полу шлейфами (когда лекционные и концертные залы, где преобладали высококультурные и образованные женщины, становились все больше центрами целеустремленной честолюбивой жизни)
она родила дочь, которой дала свое имя – Айседора. Разрыв с мистером Дунканом, разоблаченное ею его двуличие превратили миссис Дункан в непримиримую феминистку, атеистку, страстную последовательницу Боба Ингерсола,[24]горячую почитательницу его сочинений и его лекций. Ведь Бог – это сама Природа, женская красота – это долг перед ней, и порочен только мужчина.
Миссис Дункан вела непримиримую борьбу за воспитание своих детей в любви к красоте, прививала им лютую ненависть к корсетам и всевозможным условностям, а также составленным человеком законам. Она давала уроки игры на фортепиано, вышивала, вязала шарфы и носки.
Но Дунканы все же не вылезали из долгов.
Они всегда запаздывали с квартплатой.
Самые первые воспоминания Айседоры связаны с дурно пахнущими торговцами гастрономическими товарами, мясниками, владельцами земельных участков. Она торговала всякой мелочью, которой снабжала ее мать, она стучалась в двери и предлагала эти товары.
Она помогала тайно выносить через выходящее во двор окно чемоданы, когда у них не было денег, чтобы заплатить за квартиру, тащила их из одного захудалого пансионата в другой, которые им так часто приходилось менять в пригородах Окленда и Сан-Франциско.
Мать и маленькие Дунканы представляли собой клан, Дунканы были против грубого, омерзительного, отталкивающего окружающего мира. Дунканы теперь уже не были ни католиками, ни пресвитерианами, ни квакерами и ни баптистами, они стали артистами.
Совсем еще маленькие детишки разыгрывали театральные представления в пустом амбаре, вызывая большой интерес у всех соседей. Старшая дочь Элизабет давала уроки светских танцев: они были западниками, западниками по натуре, а там, на Западе, повсеместно гремел воинственный будоражащий клич «золотая лихорадка!»; они не стыдились демонстрировать свои таланты на людях.
У Айседоры такие зеленые-зеленые глаза, рыжие волосы и такие красивые руки, лебединая шея. Ей не нравились обычные диктуемые светскими условностями танцы, поэтому она выдумывала свои собственные.
Они переехали в Чикаго. Она танцевала по заказу «Вашингтон пост» в масонском храме «Руф-гарден» за пятьдесят долларов в неделю. Танцевала в клубах. Она поехала к Огастену Дейли, чтобы сказать ему, что она открыла
ТАНЕЦ, танец с большой буквы, а в Нью-Йорке в марлевой пачке танцевала фею в тамошней постановке шекспировской комедии «Сон в летнюю ночь» вместе с Адой Реан.
Вся семья последовала за ней в Нью-Йорк. Они все вместе сняли большой зал в Карнеги-холл, разложили там по углам матрацы, развесили по стенам драпировки и таким образом стали изобретателями типичной грин-виллиджской студии.
Они всегда опережали на шаг местного шерифа, им удавалось умасливать торговцев, и те забывали на время об их просроченных счетах, они храбро сражались с домовладелицей, отказываясь вовремя платить за квартиру, выпрашивали подачки у богатых филистимлян.
