Вот девушка с газельими глазами Выходит замуж за американца. Зачем Колумб Америку открыл?!
О какой «бессмертной любви» можно говорить? И то, что роман этот так и остался «неосуществленным до конца», «вовсе платоническим», по слову Гумилева, — дела отнюдь не меняет. «Если же кто, по видимости, сохранит тело свое от растления и блуда, внутри же любодействует пред Богом, блудничая в помыслах, — писал преподобный Макарий Великий, — то иметь тело девственным никакой нет пользы. Ибо написано: всяк, иже воззрит на жену, ко еже вожделети ея, уже прелюбодействова с нею в сердце своем (Мф. 5:28). Есть блуд, телом совершаемый, и есть блуд души, с сатаною общающейся» (Добротолюбие, избранное для мирян. М., 1997. С. 227).
То, что его «бессмертная любовь» к Елене Карловне не что иное, как «общение с сатаной», Гумилев прекрасно понимал. Кажется несомненным, что обе версии заглавия книги — и та, которая была проставлена Маковским на обложке гумилевской рукописи, и та, которую сообщает М. Ф. Ларионов, — несут откровенную люциферианскую знаковость, восходя к образу «утренней звезды», Денницы, одного из главных символов дьявола (см. об этом: Слободнюк С. А. Николай Гумилев. Проблемы мировоззрения и творчества. Душанбе, 1992. С. 57–58). Понять их, следовательно, можно либо в качестве указания на то, что порождаемый отношениями лирического героя и героини «эрос» есть «движение к дьяволу», т. е. как раз блуд в самом содержательном определении своем (эрос любви, как мы помним, есть движение в противоположном направлении), либо просто в качестве обозначения того, что все происходящее находится «под знаком Люцифера». Получается, что H.A. Оцуп и другие гумилевские критики искали в этих стихах содержание, передающее любовное мировосприятие — и, естественно, не находили, ибо из кувшина, как известно, нельзя вылить то, чего не наливали. Переживания лирического героя Гумилева — не переживания любящего, а переживания блудника, сознающего весь ужас своего падения и не могущего освободиться от темной, «ночной» страсти греха:
Ночь, молю, не мучь меня! Мой рок Слишком и без этого тяжел,
Неужели, если бы я мог,
От нее давно б я не ушел? Смертной скорбью я теперь скорблю, Но какой я дам тебе ответ, Прежде, чем ей не скажу «люблю» И она мне не ответит «нет».
«Пролетала золотая ночь…» Его страсть к героине противна Богу, она вызывает Его гнев и приближает героя к геенскому пламени:
Как ты любишь, девушка, ответь, По каким тоскуешь ты истомам? Неужель ты можешь не гореть Тайным пламенем, тебе знакомым?
Если ты могла явиться мне Молнией с лепите льной Господней, И отныне я горю в огне,
Вставшем до небес из преисподней. «Много есть людей, что, полюбив…» Если любовь страстно желает соединения с любимым, то переживания блуда вызывают у нормального человека желание поскорее расстаться с объектом вожделения, убежать, забыть о своей позорной слабости:
Если ты теперь же не забудешь Девушку с огромными глазами, Девушку с искусными речами, Девушку, которой ты не нужен, То и жить ты, значит, не достоин.
«Отвечай мне, картонажный мастер…» Любовь утверждает жизнь, блуд ведет к смерти. Любовь «не делает зла», блудник видит в объекте вожделения виновника своего падения, и потому, блуд сочетает чувственное влечение с равнодушием к страданиям «партнера»:
Ты повторяла: «Я страдаю», Но что же делать мне, когда Я наконец так сладко знаю, Что ты — лишь синяя звезда.
Я вырван был из жизни тесной… Лирическая героиня — «лишь синяя звезда», утренняя Денница, «мучительно, чудесно и неотвратимо» губящая красотой «дурманящего тела» охваченного «истомой» героя:
… Когда перед бедою Я обессилю, стиснув зубы, Ты не придешь смочить водою Мои запекшиеся губы.
В часы последнего усилья, Когда и ангелы заблещут, Твои сияющие крылья Передо мной не затрепещут.
Ни о какой любви «никогда не перестающей» нет и речи — лирический герой прекрасно понимает, что
