31
Лондон, 1817 год
Когда Никколо вошел в зал, лекция уже началась. Юноша злился из-за переполненных каретами улиц Лондона — вся эта толчея не позволила ему успеть вовремя. Он оглянулся.
У стен стояло несколько диванов, половину комнаты занимали стулья, причем на диванах расположились дамы, а джентльмены предпочитали стулья. Помещение было довольно темным, как раз под стать настроению Никколо.
Кое-кто обернулся, когда итальянец вошел. Вивиани заметил взгляды юных дам, задержавшиеся на нем немного дольше, чем позволяли приличия, но, разумеется, не стал на это реагировать.
Общество здесь вело себя более степенно, чем в салонах Парижа и других городов, которые юноша уже успел посетить.
Но, может быть, это было связано не столько с холодностью англичан, сколько со скукой, навеваемой лектором. Докладчик читал монотонным голосом, погружая зал в сон.
Никколо почти не мог разобрать слов, устремившихся на него нескончаемым потоком. Лектор, толстый джентльмен с редкими светлыми волосами и в маленьких очках, зачитывал свое эссе о необходимости поддержания статус-кво в Европе и предотвращении образования новых государств, ведь иначе начнутся новые войны, которые будут намного хуже всех бед, вызванных Наполеоном. Вивиани вспомнил желание некоторых его соотечественников присоединить Тоскану к Италии[40]— его отец всегда с подозрением относился к подобным идеям.
Как бы то ни было, он пришел сюда не ради этого скучного доклада. Никколо еще раз обвел взглядом зал, но его надежды увидеть здесь знакомые лица не оправдались. Впрочем, особо рассчитывать было не на что: Байрон так и не вернулся в Англию, Шелли с женой — Перси женился на Мэри в конце 1816 года — не стали жить в Лондоне, а о докторе Полидори Никколо уже давно не слышал. Компания с виллы Диодати, столь дружная всего год назад, распалась. «Может быть, отсутствие новостей — само по себе хорошая новость», — подумал Вивиани. В первые месяцы после бегства из Коппе Никколо волновался, открывая газету «Таймс»: он боялся, что там появятся новости о смерти кого-то из его друзей.
Вздохнув, юноша опустился на свободный стул из красного дерева. Сейчас его мысли вновь вернулись к вилле, тем временам, а значит, и к Валентине. Вивиани не видел ее с момента своего отъезда из Коппе, но, где бы он ни находился, он не мог ее забыть, как ни старался.
В Париже Никколо с головой окунулся в культурную жизнь города, принимая любое приглашение на прием, посещая оперу и театр. Он даже почтил своим вниманием кабаре и варьете, пользовавшиеся сомнительной репутацией, — и все это в надежде забыть Валентину. Но все усилия Вивиани оставались тщетными — с тем же успехом он мог бы попытаться забыть самого себя.
Не реже, чем о Валентине Лиотар, Никколо думал и о Байроне. Мрачные предсказания поэта пока не сбылись, но, возможно, Вивиани просто ничего не знал о том, с какими напастями приходится бороться английскому лорду. Может быть, враги уже напали на его след, не зря же Альбе постоянно переезжал с места на место. Никколо мучился, не зная ничего о судьбе столь дорогих ему людей.
Лекция закончилась, и докладчик вежливо поклонился, принимая аплодисменты. Никколо тоже пару раз хлопнул, а затем поднялся. Ему было скучно, и он уже собирался удалиться, чтобы не вступать в никому не нужные разговоры.
Но, видимо, он все же действовал недостаточно быстро. Какая-то дама с высокой прической нарочито медлительно подошла к нему с фальшиво-скромной улыбкой. Ей было уже под тридцать, лицо сердечком и широко посаженные глаза придавали ей немного печальный вид.
— Должно быть, вы тот самый юный итальянский джентльмен, о котором мне так много рассказывала леди Элизабет.
— Не знаю, тот ли я джентльмен, мадам, но я действительно родом из Тосканы. Никколо Вивиани, к вашим услугам.
— Великолепно! — заявила дама, без спросу взяв его под руку. — Надеюсь, вы не откажетесь составить мне компанию?
— С превеликим удовольствием, — солгал Никколо. — Но у нас есть надо мной преимущество: я еще не знаю вашего имени, а мне кажется невежливым сопровождать даму, с которой я незнаком.
— Кэролайн Лэмб[41], вернее, леди Кэролайн Лэмб. Жаль, что Элизабет удалилась и мы не можем с ней поболтать, но наша очаровательная хозяйка дома сказала, что у нее разболелась голова, — женщина понизила голос до шепота. — Одному красавчику гусару тоже пришлось уйти пораньше. Какая жалость.
Вивиани усмехнулся, продолжая выслушивать поток сплетен, которые его совершенно не интересовали. Он уже несколько недель провел в Лондоне, познакомился с нужными ему людьми, но вовсе не собирался вникать в здешние интриги больше, чем ему казалось необходимым.
