Глава 17
– Позвольте это сделать мне, ваша светлость, – сказал Миллер, камердинер герцога, доставая из комода очередной шейный платок.
Как же крават похож на удавку! И по виду, и по звучанию, и по назначению.
Вот их сколько, этих морщинистых удавок, – валяются на полу, являя собой красноречивый пример того, как трудно добиться совершенства. Особенно когда тебе крайне важно не допустить ни одного промаха.
Маркус ждал, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, когда Миллер, сделав узел, натренированным жестом разгладит ткань. Маркусу очень хотелось просунуть палец между шеей и платком, чтобы было легче дышать, но тогда и этот шейный платок разделит судьбу своих валяющихся на полу товарищей, и Маркусу придется терпеть очередную экзекуцию.
Почти бездыханный, Маркус готовился к выходу в свет. Готовился влиться в общество, которое он до сих пор игнорировал, беспечно пользуясь благами своего привилегированного положения и не думая о расплате.
До сих пор ему было безразлично, что о нем думают в свете, но теперь, когда на кону стояло счастливое будущее Роуз, не говоря уже о его собственном счастливом будущем, он должен предстать перед судом (не Высшим пока, а лишь судом света). И постараться произвести на суд нужное впечатление.
Ничего приятного в этом нет. У Маркуса сводило зубы при одной мысли о том, что придется постоянно ходить с прилепленной к лицу улыбкой и раздавать любезности направо и налево.
Хотелось бы, конечно, выйти в свет более подготовленным. Тем более что подготовка не была ему в тягость. Совсем наоборот. Будь у него возможность, он проводил бы за подготовкой куда больше времени. Потому что это означало, что он проводил бы больше времени с Лили.
Если бы ему удалось заставить гувернантку сменить свое лимоннокислое выражение на улыбку и одобрительный взгляд, он мог бы поздравить себя с самой желанной победой в жизни.
Маркус имел все основания сомневаться в том, что встретит такое же лимоннокислое отношение к себе со стороны юных леди на предстоящем балу. Едва ли ему придется применить всю силу своего убеждения, чтобы убрать с их лиц излишки кислоты, но столь же сомнительной представлялась ему способность этих барышень ввести его в искушение или пробудить в нем желание им понравиться. Или кого-нибудь из них поцеловать.
– Думаю, это то, что нужно, ваша светлость. – Миллер отошел в сторону, предоставляя Маркусу возможность посмотреть на себя в зеркало.
К шейному платку не могло быть никаких претензий. Накрахмален идеально и повязан идеально. Как, впрочем, не могло быть никаких претензий ни к какому другому предмету его туалета. Он выглядел презентабельно на все сто процентов. Совсем не как мужчина, который стал бы заманивать находящихся у него на службе юных леди в свой кабинет и спаивать их бренди. И даже не как мужчина, которому подобные мысли могут прийти в голову.
Превосходно! Сейчас от него лишь требуется убедить всех членов общества, не говоря уже о том, чтобы убедить себя самого, в том, что он тот, за кого себя выдает, – безупречно приличный джентльмен.
Очень удачно в дверь его спальни постучали до того, как он успел сорвать с шеи платок и затащить Лили в кабинет для столь необходимого ему… поцелуя.
– Ваша светлость, карета подана. – Маркус успел заметить, как удивленно округлились глаза Томпсона за мгновение до того, как тот важно кивнул, вроде бы с одобрением.
Бедняга Томпсон. Прежний герцог, говорят, был жуткий зануда и ханжа. Единственной его странностью была любовь к котам. Вполне вероятно, покойный герцог и спать ложился, обвязав шею краватом, так что у Томпсона, должно быть, сердце кровью обливается при виде того, как относится к своему титулу новый хозяин.
