Я проснулся в шесть часовС ощущеньем счастья:Нет резинки от трусовИ советской власти!
“Два последних дня в Москве стали днями похорон: идиотский режим умер идиотским образом… Путч оказался дурацким, потому что народ перестал быть дураком”, – подытоживал свои впечатления Соколов[190]. Неделю спустя в разделе “Рынки и биржи” “Коммерсантъ” писал: “Переворот, учиненный группой лиц 19 августа, был настолько скоротечным, что никак не повлиял на биржевые цены, которые были продиктованы поручениями товаровладельцев, давших брокерам указания о ценах задолго до 19 августа”[191].
Крах Советского Союза не сопровождался культурным всплеском, вроде того, что случился при его рождении в 1917 году. Энергия 1910-х – 1920-х годов была связана с великой утопией, ощущением конца старого света и приближающегося царства правды и справедливости. Август 1991-го, напротив, покончил и с утопией, и с идеологией. Как флегматично написал Соколов, все, чего ему хотелось после трех дней, проведенных в Белом доме, – это “вымыться и отоспаться”. Выражаясь словами Чудаковой, что может получиться при таком полном отсутствии пафоса?
В отсутствие нового проекта, ясной цели и представления о будущем Россия занялась поисками мифического прошлого. После распада СССР и в Кремле, и в СМИ к власти пришли люди, которые принялись изображать не революционеров, а хранителей и приверженцев тех традиций, что существовали в досоветские времена. Инаугурация Ельцина в качестве первого в истории президента России, сколь это ни было абсурдно, преподносилась как церемония, выдержанная “в духе давней исторической традиции”.
Александр Тимофеевский – молодой эссеист и литератор, точно улавливавший вкусы и настроения поколения тридцатилетних, – восхищался консерватизмом “Коммерсанта”, его взвешенным и размеренным тоном, его чувством солидности: “как в старой толстой британской газете, обстоятельность тона здесь подразумевает вековую стабильность жизни, размеренной и отлаженной, расчерченной на столетия”. Когда читаешь статьи с загадочными иностранными словами – например, “лизинг”, “клиринг” или “биржи”, то “возникает иллюзия не просто общего тона, а чего-то бесконечно большего – другой жизни, которую двести лет поливали и стригли”[192].
То, что эта жизнь была вымыслом, его не смущало. В “Коммерсанте”, писал он, “разворачивалась «другая жизнь», пленительная и вожделенная. Исходя из этого, не имеет никакого значения распространенный упрек «Коммерсанту», что он, мол, много врет. Неважно, если и так – важно, что врет уверенно и красиво”. После выхода этой статьи в декабре 1991-го Владимир Яковлев предложил Тимофеевскому стать его личным штатным критиком. Та статья Тимофеевского называлась “Пузыри земли”, и эпиграфом к ней служили строки из “Макбета”: “Земля, как и вода, содержит газы. И это были пузыри земли…”[193]. У Шекспира эти слова относятся к ведьмам, чья притягательность так же коварна и обманчива, как их наружность. Эти же слова можно было отнести и к “Коммерсанту”, и к самому Тимофеевскому.
“Декабрьская Москва 1991 года – одно из самых тяжелых моих воспоминаний. Мрачные, даже без привычных склок и скандалов, очереди. Девственно пустые магазины. Женщины, мечущиеся в поисках хоть каких-нибудь продуктов. На безлюдном Тишинском рынке долларовые цены. Среднемесячная зарплата – 7 долларов в месяц. Всеобщее ожидание катастрофы”[194]. Так запомнился Егору Гайдару месяц, когда перестал существовать Советский Союз, а сам он взял на себя кризисное руководство российской экономикой и ответственность за нее.
2 января 1992 года Гайдар отменил государственное регулирование цен на большинство продуктов, что привело к трехкратному росту цен на продовольствие. Либерализация не столько вызвала, сколько проявила инфляцию, которую ранее скрывал дефицит и которая теперь разом “съела” номинальные сбережения людей. Уничтожение обесценившихся рублевых сбережений было единственным способом снова заставить деньги “работать”. Через несколько недель Гайдар отменил мешавшие импорту торговые барьеры и издал указ о свободе торговли, что позволило людям продавать что угодно и где угодно.
