Жил да был один олух заблудший,Не подумавши, плюнувший в душу.И, раскаянья полон,Здесь прощенье обрел онИ впоследствии клятв не нарушил.
– Интересно, что ж это он натворил, – говорит Шэрон, когда мы, тоже жуя картошку фри с рыбой, идем по пирсу, возвращаясь к парковке.
– Тоже мне загадка, – с тяжелым сарказмом отвечает Дениз.
– Уж тебе ли жаловаться, у тебя идеальный муж, который тебя обожает и который рядом с тобой во все трудные времена! – не остается в долгу Шэрон.
Я бы с ней согласилась, но у меня нет сил после всего, что выдала мне сегодня Дениз.
– А то я не знаю, – тихо отвечает та. – Потому-то он и заслуживает кого-то получше.
Мы все помалкиваем, в задумчивости, пока едем к следующей точке. Шэрон думает о том, как новый ребенок явится в жизнь, и без того переполненную до краев. Дениз – о крушении своего брака и о будущем, которое пошло не по плану. А я – ну, я обо всем сразу.
Мы паркуемся и выходим, глядя на здание, к которому привел нас Берт.
– Значит, здесь она его и простила, – говорю я.
И тут, позабыв про задумчивость, мы в голос хохочем. Потому что в доме лавка, где продаются изделия из конопли, и тату-салон.
– Наверняка накурились и сделали татушки с декларацией вечной и взаимной любви! – предполагает Дениз.
– Так, – говорю я. – Что же мне делать?
– Следовать протоколу, – говорит Шэрон и делает рукой жест, пропуская меня вперед.
Смеюсь, глубоко вздыхаю, вхожу.
И тут персонал – благожелательней некуда. Они тронуты моим рассказом, охотно берутся выполнить все, что от них требуется, и даже предлагают бонусом наколоть Рите, когда она явится, татуировку бесплатно.
День был длинный, мы притомились и хотим поскорее его закончить. Последний пункт назначения – дом в Гласневине.
Шэрон читает лимерик:
Дама Горечь в раздоре с сестрой,Потеряла душевный покой.Но ведь это сестра!И давно бы пораИм обняться под крышей родной.
– Что за дама Горечь? – интересуется Шэрон. – Или это общее имя нам всем примерно этак через полгода?
– Это Рита, – говорю я, а сама холодею от страха, который вселила в меня Дениз. – Дом принадлежит ее сестре-близняшке, они там обе родились и выросли. А потом рассорились, когда их мать умерла, не смогли имущество поделить. Сестра все себе забрала, они перестали разговаривать, и семьи их тоже.
– Люди гибнут за металл, – резюмирует Дениз.
– Что-то мне кажется, туда тебе лучше одной, – советует Шэрон, и я с ней не спорю.
Ковыляю по тропке, проложенной по пестро цветущему, чистенькому и ухоженному садику. Звоню в дверь. На звонок отзываются не сразу, и хотя я виделась с Ритой всего несколько раз, они с сестрой очень похожи. Ну, может, у этой взгляд чуточку жестче. Недоверчиво смотрит через дверное стекло, и до меня вдруг доходит, что открывать мне она не намерена.
– Меня послал Берт.
