Диармад и валух. – Капелька на Рождество. – Благословенная рождественская ночь. – День Рождества. – Игры на Белом пляже. Диармад повержен. – Первый день нового года. Новые состязания. – Дядя Томас получает удар в коленную чашечку. «Отлично, молодец!» – Осушаем бутылки и поем песни. – Женщины дерутся из-за яиц. – Моя последняя поездка на Камень: музыка, песни и танцы. – Молодость прекрасна. – Еще немного времени на охоте. Возвращение домой.
Утром накануне Рождества у меня было четыре запечатанных бутылки спиртного. С большой вероятностью, четыре других таких бутылки нельзя было найти на всем Острове.
– Наверно, – сказал я матери, – лучше мне будет пойти поискать барана – не знаю, сколько уж их там осталось.
– Не ходи, – сказала она. – Оставь это нашему Диармаду Ветрогону. Тут-то мы и узнаем, может ли он делом подтвердить свою болтовню. Если он забьет того большого барана, его хватит на две семьи. Только, боюсь, он больше наболтает.
Она верила ему гораздо меньше моего. Я же надеялся, что дядя сумеет забить большого барана и сдержит слово. Весь день из уст в уста ходила история про то, как Диармад Пчельник убил замечательного барана и что потребовалось несколько человек, чтоб донести его до дома. Услышав эту историю, я, уверяю тебя, не сомневался, что смогу полакомиться половиной барана или в любом случае близко к тому. Диармад был умелым мясником, потому что набрался опыта: ему то и дело приходилось забивать то одну, то другую овцу для своих братьев, когда они жили с ним в одном доме. У них водилось порядочное стадо овец, и этому артисту нередко выпадал случай всаживать нож в доброго барашка, даже если никто его об этом не просил.
Поздно вечером, когда я высматривал, не идут ли домой коровы, увидел бродягу Диармада собственной персоной, который подходил к дому, неся на спине половину большой бараньей туши. Дядя разделил ее точно пополам, так что половина головы была вместе с половиной туловища. Он зашел в дом и снял с себя ношу.
– Вот тебе доля, милая моя. Как раз на новогоднюю ночь. Счастливого и удачного тебе года, прямо с сегодняшнего дня.
– И всем нам, – сказала она. – Я уж думала, ты не сдержишь слова.
Я вошел, как раз когда она это сказала. Взглянув на подаренную тушу, я понял, что над таким подарком смеяться не пристало.
– Ух, какой же ты молодец, дядя, – сказал я. – Ты и в самом деле человек слова, кто бы что ни говорил.
– Ну а разве я не обещал, что это сделаю? Конечно, если бы не ты и Божья помощь, меня уже в живых бы не было, чтоб его для вас зарезать. Сегодня я забил этого барана в честь Господа Бога и чтобы с тобой поделиться. Ты же знаешь, я никогда не забуду, что случилось в тюленьей пещере. И как ты ловко подцепил веревку ногой, – вспомнил он, – и как потом плыл с веревкой в зубах.
Ну вот. Я отвернулся от него и подошел к своему сундуку, достал оттуда бутылку и вернулся к дяде.
– Да, сегодня ты заслужил выпить как никогда, Диармад.
– Мария, матерь Божья, откуда ты все это берешь?
– Конечно, ты, наверно, столько еще не видел. Что, родные не передали тебе бутылочку? – спросил я его.
– Ни черта они не передали, кроме той, единственной, от Мориса Белого, моего старого друга, – сказал он.
И тогда я налил ему полтора стакана, потому что столько и оставалось сейчас у меня в руках.
– О Царь ангелов! – вскричал он. – Разве ты не знаешь, что моя старая калитка не сможет пропустить столько выпивки за раз после всех дневных забот? – сказал он.
– Здесь тебе капелька к Рождеству и еще немного – за того барана, который заставил тебя сегодня так попотеть.
– Пресвятая Дева! – воскликнул он, хватаясь за стакан.
И очень скоро все его содержимое исчезло.
– Уповаю на Бога, чтоб у всех вас было славное Рождество, а вслед за ним и Масленица! – возопил он, но вдруг вскочил и бросился к двери. Я прыгнул следом и втащил его обратно.
– Ну куда же ты так заторопился?
– О, – сказал он, – ни одна ночь в году не сравнится с сегодняшней. Не имею я права забывать о своих малышах в рождественский вечер.
Я никогда не думал, что он может быть таким благочестивым, как в ту минуту: обыкновенно он разговаривал резким громким голосом и очень часто, когда его охватывала ярость, не стеснялся грязных грубых выражений. Но то, что дядя сказал в тот вечер, заставило меня уважать его еще больше, потому что его слова прозвучали так выстраданно и верно, как только нищий и мог их сказать.
