Как я дрыном по загривку приголубил милую, Так она вторую ночку ржёт кобылой сивою. На рассвете встала рано…
— Да тише ты! — остановил его Чарэс. «Послали Боги помощничка. Понятно теперь, отчего у тебя зубов мало, певун». — Верю, хорошая песня, её и ори, если что.
— Ага, песня хорошая — жалостливая. Там дальше вообще угарно будет, — он осёкся, увидев вспыхнувшие в глазах Чарэса огоньки недовольства. — Если сиорию не понравилось, я ещё одну знаю, та вообще страдальческая, про любовь безответную, — попытался реабилитироваться он. — Грустная, аж нутро выворачивает. Бабы — так те рыдают и на всё готовые делаются. Я её всегда вою, как выпью, или если с бабой, куры-утки, того-этого приспичит.
— Не надо страдальческой, — обрубил Чарэс похотливого травника, — и того-этого нам не надо. Лучше про кобылу вой.
— Как скажете, сиорий Чарэс.
— Ты мне вот что скажи, Фэнчик. Где тут у вас Веровик? Как не искал, ни одного не увидел.
— В Узуне Веровиков и не было никогда. Зачем, когда тут совсем рядом два — старые, намоленные. Один лигах в трёх, это если через Западную стрелку на Триимви поедете. Второй ближе, на восточном тракте. Лиги две не больше, но этот не у самой дороги, а свернуть надо на Химины, деревенька такая. Указатель есть.
«Ага, — задумался Чарэс, — три лиги не десять, но уезжать на восток, тогда как мои подопечные так и норовят улепётнуть на запад, как-то неправильно. Нет уж, лучше я по западной дороге поеду, тем паче, что Веровик, как выходит, стоит у самого тракта. И всё это время дорога будет у меня под наблюдением».
Дело, собственно, было в том, что Чарэс Томмар, он же Ляма, он же Рэмо ра'Вим из Ксалады, изволил родиться в этот осенний денёк. А его многострадальная мать, не вытянув, умерла при родах, оставив дитятку круглым сиротой, и он, как бы ни был занят, каждый год в этот день приходил к Веровику и молился за спасение её грешной души.
— Может, проводить? А то, куры-утки, заблукаете ещё. Цоррб злющий у нас по округе бродит.
— Сам найду. А про цоррба ты сейчас серьёзно сказал?
— А то! Говорят это тот самый цоррб, в котором дух самого Алу'Вера живёт.
— Кто говорит-то?
— Хабуа.
— Ты и Хабуа знаешь?
— А кто его здесь, куры-утки, не знает.
— Ясно. Буду иметь в виду. А ты, зубастый, не скучай. До вечера меня не будет, так что не горлопань без причины. Если тихо всё будет, навещу, как приеду, деньжат подкину.
— Понял, сиорий. Всё сделаю, — довольно закивал Фэнчик, помахивая в след Чарэсу куцей ладонью.
* * *
Он встретил их на развилке, у древнего, почти уже набок завалившегося деревянного указателя. Одна из дорог — на Гевер — забирала правее и пропадала из вида за языком леса. Другая — та, что вела в Триимви, — падала вниз, извиваясь змеёй среди скал. Третья — Северный тракт, ведший к Узуну и дальше, — осталась у Чарэса за спиной.
Сначала он увидел лишь одного, сидевшего на широкобёдром вороном жеребце. Чарэс инстинктивно натянул поводья. Чалая фыркнула. Незнакомец повернулся и заметил его, ладонь в кожаной со стальными вставками перчатке опустилась на навершие рукояти меча.
На нём был белый плащ с бардовым кантом, что не оставляло сомнений в его принадлежности к жрецам Ткавела. Лицо, казалось, отсутствовало, и виной тому был не глубокий капюшон — оно сплошь было покрыто чёрными и бардовыми крест-накрест повязками; видны были лишь полоска рта и песочно-жёлтые проблёскивавшие точки глаз.
