Я забыл сказать вкратце,Что он бурлит рифмами, как кипящая смола,Но для служителя заутрениОн слишком плохо строит женские рифмы.Его стихи – как стременные ремни:Чересчур короткие спереди и длинные сзади,И рождены под тем горизонтом,Где нет ни смысла, ни разума.Так что этот ученый Гомер,Кажется, сын глупой матери,Которая когда-то рифмовала во снеИли, скорее, спала, рифмуя.[116]
Бадий явно не знал о том, что объект его критики был причислен толпой католических фанатиков к числу гугенотов и чуть не лишился из-за этого жизни. В определенном смысле Нострадамус оказался между двух огней – жесткого неприятия со стороны протестантов и подозрения католиков. Будучи интеллектуалом-одиночкой, он не мог примкнуть ни к одному из враждующих лагерей и по этой причине получал удары от обоих.
Позиция Нострадамуса была весьма схожа с «верой» Франсуа Рабле, которую автор «Гаргантюа» изложил в сатирическом рассказе об острове, населенном «папеманами» и «папефигами» (то есть теми, кто показал фигу портрету папы). Французскому интеллектуалу XVI века и те и другие представлялись одинаково ущербными, ограниченными в своем интересе к узким вопросам схоластики, казавшимся смешными и незначительными перед лицом Космоса. А поскольку любая ограниченность приводит к злобе, насилию и оскудению разума, то интеллектуал позднего Возрождения считал ниже своего достоинства смешивать религию – как и науку[117] – с политикой и примыкать к тому или иному течению. Историк Джордж Сартон пишет: «Отрадно вспомнить, что Копернику в его расчетах помогал гораздо более молодой человек, Георг Иоахим Ретик, который посещал его и жил с ним более двух лет… Коперник был каноником Фромборкского собора, в то время как Ретик являлся профессором протестантского Виттенбергского университета. В то время, когда ненависть, отделявшая католиков от протестантов, была горячей, словно адское пламя, старый каноник и молодой протестант-математик жили и работали вместе, словно братья. Наука не просто интернациональна, она почти всегда находится «аи dessus de la melee» (фр.: над схваткой); она объединяет всех людей в величественном труде – поиске истины».[118]
Сочувствие к гонимым протестантам было проявлением гуманности к людям, вся вина которых заключалась в том, что они исповедовали религию, отличную от государственной. Такая симпатия во времена Нострадамуса отнюдь не исключала верности католицизму – во всяком случае, в среде образованных гуманистов. Лозунгом многих из них было: «Я христианин, а принадлежность к той или иной церкви не так важна». Тем более что за религиозными столкновениями чаще всего стояло нечто гораздо более приземленное – борьба за власть и передел собственности.
Конфронтация «папеманов» и «папефигов» привела к кровопролитию, вступавшему в вопиющее противоречие с идеалами христианства, за чистоту которого якобы боролись обе стороны. Нострадамусу и его единомышленникам претила как лицемерная религиозность властей предержащих, в большинстве своем использовавших христианскую риторику для укрепления личного господства, так и наивно-агрессивное кликушество простонародья; в Святую пятницу 1561 года Нострадамус на своем опыте убедился, до каких эксцессов может довести то, что французы называют «верой угольщиков». Вслед за Рабле он мог сказать словами Пантагрюэля: «Я велю проповедовать Твое святое Евангелие так, чтобы оно доходило во всей своей чистоте, простоте и подлинности, ересь же кучки папистов и лжепророков, отравивших весь мир своими чисто человеческими нововведениями и извращенными вымыслами, будет у меня искоренена».
1563 год ознаменовался новой волной критики Нострадамуса. Вышли два анонимных кальвинистских сочинения, пародирующих приведенные выше стихи Пьера Ронсара, посвященные Нострадамусу. Правда, главной мишенью их авторов был сам поэт, но Нострадамус стал своего рода символом, «другом врага», которого следовало втоптать в грязь, чтобы тем самым опорочить и воспевателя.
«Палинодия Пьеру Ронсару на его „Речи о невзгодах нашего времени“» обличала Нострадамуса ни много ни мало в служении Сатане:
Франция, все это несчастье – от твоего безрассудства.Господь своим гласом тысячу раз предупреждал тебя об этом.Но добро ты не принимаешь в расчет,Ты должна покраснеть от стыдаОттого, что смеешься над пророками, которых ГосподьИзбирает в число детей твоих и помещаетВ твое чрево, чтобы они, появившись на свет, предсказали тебеТвою приближающуюся беду, над которой ты просто смеешься.Но лишь возвысится в тебе какой-нибудь Юлиан,Обманщик Постель, безумный чародей,Вольнодумец, настоящий бес, тогда ты не ленишьсяЕго слушать и верить ему – о, суеверная!Это мерзкая ложь, что вечностьюВдохновлен энтузиазм этого Нострадамуса.Ибо его не ведет Бог, а подстрекает Лукавый,Когда он думает, что от природы наделен стремительной душой,И, возносясь над смертными, устремляется в самые небеса,Чтобы оттуда поведать нам о знамениях..Это умы безрассудные, мрачные, меланхолические,Насыщенные грубой жидкостью, которая породила их фантазии.В общем, они стократ хуже дьявола,Сомнительными словами их лживых голосов,Подобно античному оракулу, они не один годПредсказывают одним счастье, другим – горе.Верить им не надо; небо не делитДобро и зло между людьми, это исходит от другой стороны.
Другой автор, напечатавший в Лионе «Предостережение Королеве-матери относительно „Речей о невзгодах нашего времени“ Пьера Ронсара», обличал Нострадамуса как дерзкого астролога, приписывающего хороводу созвездий власть над судьбами людей в ущерб Божьему промыслу:
