«Изрытый между тем Крым встретил турецкие суда, разпростершиеся по всему полуденному берегу, разсеянными всюду горстьми российских войск, кои их табаку покурить с искренностью дружбы на берег не пустили, [не дали] ни вишенки… а только побранились»[379].
Именно в тот момент, когда он мог бы торжествовать свою двойную победу, у нашего героя сдали нервы: ему мерещились мнимые и подлинные козни графа Задунайского и Шахин-Герая. Жалобами на них вперемешку с восторженными восхвалениями Потемкина переполнены письма П. И. Турчанинову от 16 и 18 сентября (старый стиль). Привести их полностью невозможно, поэтому удовлетворимся выдержками из письма от 16 сентября:
«Ф[ельдмаршал]а непрестанно боюсь. По выводу христиан порадовал было он меня с резидентом исправным письмом к хану место того после прислал иное (напр[имер], на первых почти сутках, как означился вывод по подговору ханскому, некоторые хр[истиане] подали ему прошение, что не хотят, разве поневоле, и разные будто татарам от войск обиды, о всем том я Ф[ельдмаршал]у часто очищал), где меня ему нечто выдает. Кажетца то низковато, и мне пишет, будто из облака. Только позд[н]о. Християне выведены, а то успеху была б явная помеха. Боюсь я его
Я и вчера, Милостивый государь мой! чуть не умер.
Говорю то по высочайшей службе! Жизнь пресечетца, она одна, я бы еще мог чем по службе угодить, естли б пожил. Не описать Вам всех припадков слабостей моего здоровья Перемените мне воздух, увидите во мне впредь пользу. Всего сего вздору, по истине можно ли мне внушить Светлейшему Князю! благодетелю! я такого не имел. Вашей благосклонной отечественной руки есть дело! не верный бы я раб был, естли б не наверное писал
Ф[ельдмаршальски]е преподания обыкновенно после ”илиядного” экстракта суть брань, паче что иногда облегченная розами.
Дрожал за Ахтияр Дрожу и поныне по християнам; в производстве кроме брани не было, а в С[анкт] П[етер]б[урге] красно отзыватца великому человеку можно. И по туркам боюсь теперь чего-нибудь.
Весь тот страх охотно оставляю в твердом уповании на обливающую меня милость Светлейшего Князя.
Неописанною Божиею милостию и щастьем Его Светлости християне выведены. Повертелись громадные стамбульцы, хотели их сажать в карантин, не давали пресной воды, с неделю как ушли в море, уверяют, к Румелии»[380].
Да простит нас терпеливый читатель за столь обширную цитату, но зато лучше всяких авторских писаний она передаст вам всю бурю чувств и мыслей, захлестнувших Суворова, когда обширное предприятие наконец счастливо было закончено. В извинение его человеческой слабости надо сказать, что его беременная на восьмом месяце жена, дочь Наташа и сам он в этот момент слегли в горячке, как называли тогда лихорадку, косившую в тот момент наши войска в Крыму.
18 сентября сел он за новое письмо, столь же неровное и нервное, и не успев закончить, получил письмо от Турчанинова за 11 августа, вероятно, содержавшее высокую оценку его деятельности, очевидно, от Потемкина, передававшего похвалу императрицы. И нервности как не бывало, приписка от 19 сентября – сплошной восторг:
