I
– Я постарался ничего не забыть, – сказал Трефузис, закрывая багажник «вулзли». – Жестянка леденцов для тебя, «Кастрол» для машины, овсяные лепешки с инжиром для меня.
– Лепешки с инжиром?
– Овсяные лепешки – очень здоровая пища. Отели, рестораны, кафе – все они наносят тяжелый урон организму. Зальцбург дурно сказывается на фигуре. В моем возрасте путешествия увеличивают зад. А курдючный Трефузис – это удрученный Трефузис. Торты и булочки Австрии суть гадкие закрепители нашего гадкого стула. Между тем овсяные лепешки с инжиром смеются над запорами и отпугивают надменным взглядом ректальную карциному. В грамматике здоровья сливки торопливо влекут нас к последней точке, овсянка же ставит двоеточие.
– Понятно, – сказал Эйдриан. – А карри, я полагаю, инициирует тире.
– О, это мне нравится. Очень неплохо. «Карри инициирует тире». Несомненно. Весьма… весьма… э-э, как бы тут выразиться?
– Забавно?
– Нет… а, ладно, потом вспомню.
Внутри машины пахло триллерами студии «Мертон-Парк», бакелитовыми наушниками и купленной по карточкам одеждой. Не хватало лишь профиля Эдгара Уоллеса[93]или голоса Эдгара Ластгартена[94], чтобы под звон колоколов перенести Эйдриана с Трефузисом в Британию дождевиков и «Хорликса»[95], поблескивающих тротуаров, полицейских инспекторов в фетровых шляпах и поплиновых рубашках. Запах казался настолько знакомым, видения, которые он порождал, пока машина, подвывая сцеплением, выезжала из ворот колледжа на Трампинг-тон-роуд, настолько завершенными, что Эйдриан вполне мог бы уверовать в реинкарнацию. С точно таким запахом он никогда еще не сталкивался и все-таки знал его так же хорошо, как запах собственных носков.
Вытянуть из Трефузиса что-либо относительно цели их поездки в Зальцбург так и не удалось.
– Стало быть, ты знал убитого?
– Знал? Нет.
– Но Боб сказал…
– Надеюсь, «Бендикс»[96]не подведет. «Вулзли 15/50» машина превосходная, а вот с «Бендиксом» вечно хлопот не оберешься.
– Ну хорошо, если ты его не знал, как же ты смог узнать его имя?
– Полагаю, тут сработало то, что я назвал бы благословенным недугом.
– Когда я только появился в Кембридже, ходили слухи, будто тебя завербовала МИ-5. А если не она, то КГБ.
– Мой дорогой коллега, не существует преподавателя старше шестидесяти, о котором не говорили бы, что он – четвертый, пятый, шестой или седьмой человек в неких малоправдоподобных кругах шпионов, двойных агентов и бессердечных предателей.
– Но ты-то во время войны работал в Блетчли[97], не так ли? Над кодом «Энигма».
– Как и Берил Эйлиф, библиотекарша нашего колледжа. Должны ли мы вывести отсюда, что она… как это называется… оперативник МИ-5?
Эйдриан представил себе курящую сигарету за сигаретой смотрительницу библиотеки Св. Матфея.
– Нет, конечно нет, – признал он. – Однако…
– Ха-ха. Вот и глупо, потому что она-то как раз оперативник иестъ!
– Что?
– Или нет? – задумчиво пробормотал Трефу-зис. – Так дьявольски трудно сказать что-либо в той дьявольски опасной игре, которую мы ведем.
Как бы там ни было, какая нам разница? Разве не все мазаны одним проклятым миром? Левые и правые? Правые и неправые? Ни черта эти старые различия больше не значат, черт бы их побрал насовсем.
– Ну хорошо, хорошо, – сказал уязвленный насмешкой Эйдриан. – Готов признать, все это звучит немного глупо. Но мы видели в прошлом году, как убили человека. От этого ты отмахнуться не можешь.
