Девятого февраля 1983 года Деннис Нильсен называет «днем, когда наконец подоспела помощь». В тот день он выполнял рутинную работу в кадровом агентстве в Кентиш-таун, хотя мысли его все время возвращались к аресту, который, как он знал, неизбежен. Перед уходом из офиса он обернулся к одному из своих коллег, Дону Стоу, и сказал:
– Если я не вернусь завтра, значит, я буду либо болен, либо мертв, либо в тюрьме.
Они оба рассмеялись.
По пути домой он, как обычно, купил банку собачьего корма и немного еды для себя – попытки казаться нормальным, которые помогли ему несколько успокоиться.
Мое сердце забилось быстрее, когда я шел по Крэнли-Гарденс. Подойдя к дому, я сразу понял: что-то не так, хотя на первый взгляд все было в порядке. Дом тонул в полной темноте. Я открыл входную дверь и ступил в темный коридор. Слева от меня открылась дверь гостиной, и оттуда вышли трое крепких мужчин в обычной одежде. Вот оно! В моей голове начали лихорадочно носиться мысли.
Нильсен уже отрепетировал, что именно собирается сказать («Мне лучше пройти с вами в отделение и ответить на ваши вопросы»), но у него оставалось еще несколько секунд свободы, за которые он цеплялся из последних сил. Детектив Джей сообщил ему, что пришел по поводу его канализации. Нильсен выразил удивление, что полицию беспокоит вопрос забитой трубы, и поинтересовался вслух, не из санэпидстанции ли они пришли. Они все поднялись к нему в квартиру на чердаке, и, по версии Нильсена, разговор состоялся примерно следующий:
– Канализация меня интересует потому, что засор в трубе, как оказалось, произошел из-за человеческих останков.
– Боже мой, это ужасно! Откуда они там взялись? Это большой дом.
– Они могли появиться там только из вашей квартиры. Это уже установлено.
Тогда Нильсен ответил, что пройдет с ними в отделение.
– Я должен предупредить вас, – сказал детектив Джей. – Вы сами знаете о чем.
– Да, – ответил Нильсен. – Считайте, что я вас услышал.
К тому времени полиция уже знала, что Нильсен работал констеблем на испытательном сроке, а следовательно, был знаком с процедурой ареста. Но они оказались не готовы к обрушившемуся на них потоку откровений, последовавших за арестом в первую же неделю, – Нильсен впервые получил возможность рассказать кому-то свой ужасный секрет. Он не мог даже дождаться приезда в отделение, начав говорить уже в полицейской машине по дороге. Он хотел поговорить об этом. Он в этом нуждался. Проговорить все это вслух означало сделать первый шаг на долгом и, кажется, бесконечном пути к пониманию самого себя.
Мистер Джей пообещал ему, что полиция присмотрит за его собакой. Из своей камеры в отделении Нильсен слышал, как она скулит, но отказывался с ней увидеться, поскольку дальнейшее расставание расстроило бы ее еще больше. Неделю спустя ее усыпили. «Мне стыдно, что ее последние дни были наполнены страданием. Она всегда мне все прощала, а я разбил ей сердце. Она никогда меня не подводила, но в момент величайшего для нее кризиса меня не было рядом». Больше всего он скучал по тому, что она, как и все собаки, реагировала на все искренне, без притворства. Очень много о нем говорит фраза, в которой он признался, что «лучше всего в ней было то, что она на меня не похожа».
По прибытии в тюрьму Брикстон Нильсен быстро узнал об идущей впереди него дурной славе.
