Ознакомительная версия. Доступно 19 страниц из 91
угодно, лишь бы он был здоров. Они выбирали самых сильных. Смертность, конечно, была стопроцентной.
– Очень занимательно, не правда ли? – сказал другой польский врач.
Мы не смотрели друг на друга. Не знаю, как это объяснить, но я чувствовала не только страшный гнев, но и стыд. За все человечество.
– Еще проводили опыты с водой, – сказал первый врач. – Целью было узнать, как долго протянут летчики, если их собьют над водой: скажем, над Ла-Маншем. Для этого немецкие врачи по шею помещали узников в большие чаны с ледяной водой. Установили, что человеческое тело может выдержать два с половиной часа в воде при температуре восемь градусов ниже нуля. В ходе эксперимента они убили шестьсот человек. Некоторым заключенным приходилось проходить через это три раза, потому что они теряли сознание в начале эксперимента. Тогда их реанимировали и через несколько дней повторяли опыты.
– И они не кричали, не сопротивлялись?
Врач улыбнулся, услышав вопрос.
– В Дахау не было смысла кричать или сопротивляться. Совершенно бесполезно, никогда никому не помогло.
Вошел коллега польского врача; он знал об экспериментах с малярией. Немецкий врач, который был начальником армейских исследований в области тропической медицины, использовал Дахау как лабораторию, пытаясь найти способ выработать у немецких солдат иммунитет против малярии. Для этого он привил одиннадцати тысячам заключенных трехдневную малярию[66]. Смертность от самой болезни была не слишком высокой; для подопытных укол означал лишь то, что они, изнуренные лихорадкой, быстрее умрут от голода. Однако как-то раз три человека за день умерли от передозировки пирамидона, с которым немцы тогда вдруг решили поэкспериментировать. Вакцину от малярии так и не разработали.
В операционной польский хирург достал книгу записей, чтобы найти данные об операциях, проведенных врачами СС, – кастрациях и стерилизациях. Перед ними узников заставляли подписать бумагу о том, что они добровольно соглашаются на это увечье. Кастрировали евреев и цыган, стерилизовали всех иностранных рабов, уличенных в связи с немецкой женщиной. Этих немецких женщин отправляли в другие концлагеря.
У того польского хирурга остались только четыре передних верхних зуба. Остальные ему однажды выбил охранник – такое у него в тот день было настроение. Этот поступок не удивил ни врача, ни кого-либо еще. Никакая жестокость уже не могла их удивить. Они привыкли к систематическому зверству, которое царило в этом концентрационном лагере в течение двенадцати лет.
Хирург упомянул еще один эксперимент – довольно жуткий, по его словам, и, очевидно, совершенно бесполезный. Подопытными кроликами стали польские священники. (Через Дахау прошло более двух тысяч священников; в живых осталась одна тысяча.) Немецкие врачи вводили в верхнюю часть ноги заключенных, между мышцей и костью, бактерии стрептококка. Образовывался обширный абсцесс, сопровождавшийся лихорадкой и невыносимой болью. Польский врач знал о более чем ста случаях таких опытов; возможно, их было больше. Он зарегистрировал тридцать одну смерть, но обычно проходило от двух до трех месяцев непрерывной боли, прежде чем пациент умирал, и все они умирали после нескольких операций, проведенных в последние дни их жизни. Операции тоже были частью эксперимента – немецкие ученые проверяли, можно ли спасти человека на последних стадиях заболевания; ответ оказался отрицательным. Некоторые заключенные, которым немцы давали уже известное и испытанное противоядие, полностью выздоровели, но были и другие – они теперь передвигались по лагерю как могли, искалеченные на всю жизнь.
Затем, поскольку я не могла больше ничего слушать, мой проводник, немецкий социалист, который был узником Дахау в течение десяти с половиной лет, повел меня через территорию лагеря в тюрьму. В Дахау, чтобы отвлечься от окружающего ужаса, можно лишь пойти посмотреть на другой ужас. Тюрьма представляла собой длинное чистое здание с маленькими белыми камерами. Здесь обитали люди, которых заключенные называли N.N., что значит Nacht und Nebel – «ночь и туман». В переводе на менее романтичный язык это означает, что заключенные этих камер никогда не видели людей, им было запрещено разговаривать, их не выводили на солнце и воздух. Они жили в одиночной камере на лагерном рационе из водянистой похлебки и куска хлеба. Конечно, они могли сойти с ума – но в итоге никто не знал, что с ними случилось за годы молчания. Потому что в пятницу, предшествовавшую воскресенью, когда американцы вошли в Дахау, СС увезли на последнем поезде смерти восемь тысяч человек, включая всех заключенных одиночных камер. С тех пор ни об одном из этих людей ничего не было слышно. А сейчас в чистом пустом здании долго кричала, на мгновение затихала и вновь начинала кричать женщина, сидящая в камере одна. Она сошла с ума несколько дней назад, мы пришли слишком поздно и не успели ее спасти.
В Дахау заключенные, у которых в кармане находили окурок, получали от двадцати пяти до пятидесяти ударов плетью. Тем, кто не успевал встать в стойку «смирно», сняв шапку, когда любой солдат СС проходил на расстоянии двух метров, связывали руки за спиной и на час подвешивали их за этот узел на крюк в стене. Тех, кто делал еще хоть что-нибудь, что было не по душе тюремщикам, сажали в ящик размером с телефонную будку. Он сконструирован так, что человек в нем не может ни сесть, ни встать на колени, ни, конечно, лечь. Обычно в нем запирали одновременно четырех человек. Так они стояли три дня и три ночи без еды, воды и какой-либо гигиены. Потом они возвращались к шестнадцатичасовому рабочему дню и диете из водянистой похлебки и куска хлеба, похожего на мягкий серый цемент.
Большинство из них убил голод; смерть от истощения была обычным делом. Человек существовал на описанной выше диете, работал невероятное количество часов, жил в невообразимой тесноте, где тела набиты в душные бараки, и каждое утро просыпался все более слабым в ожидании смерти. Неизвестно, сколько всего людей умерло в этом лагере за двенадцать лет его существования, но за последние три года – не менее сорока пяти тысяч[67]. В феврале и марте прошлого года в газовой камере убили две тысячи человек, потому что они были слишком слабы, чтобы работать, но в то же время не соизволили умереть сами, так что им помогли.
Газовая камера – часть крематория. Крематорий – кирпичное здание за пределами лагерного комплекса, расположенное в сосновой роще.
К нам присоединился польский священник, и пока мы шли туда, он рассказал:
– Я дважды едва не умер от голода, но мне очень повезло. Меня назначили каменщиком, когда мы строили этот крематорий, поэтому мне давали чуть больше еды и я остался жив. – Потом он спросил: – Вы видели нашу часовню, мадам? – Я сказала, что нет, а шедший с нами проводник заметил, что и не смогу увидеть: она находилась в той зоне, где в относительной изоляции находились две тысячи больных тифом. – Очень жаль, – сказал священник. – У нас наконец появилась часовня, и почти каждое воскресенье мы служили там святую мессу. Там есть очень красивые фрески. Человек, который их делал, умер от голода два месяца назад.
Мы дошли до крематория.
– Прикройте нос платком, – сказал проводник. Там лежали мертвые тела, и к этому виду невозможно себя подготовить, в него до сих пор невозможно поверить. Они были повсюду. СС не успели сжечь эти тела, и они остались лежать внутри помещения с печами, и за дверью здания, и вдоль его стен. Все тела были голыми, а за крематорием аккуратно сложили потрепанную одежду умерших: рубашки, куртки, брюки, обувь, ожидающие дезинфекции и дальнейшего использования. С одеждой немцы обращались аккуратно, а тела выбрасывали как мусор – желтые и костлявые, они гнили на солнце, кости казались огромными, потому что плоти на них не осталось: одни отвратительные страшные кости, полные боли, и невыносимый запах смерти.
Все мы повидали немало, мы видели слишком много войн и жестоких смертей; больницы, кровавые и грязные, как мясные лавки; мертвых, лежавших, словно мешки, на всех дорогах половины земного шара. Но нигде мы не видели ничего подобного. Ничто ни на какой войне не было настолько полно зла,
Ознакомительная версия. Доступно 19 страниц из 91
