Прохожий, не дивись, что пышный мавзолейНе зришь над прахом ты его;Бывают оною покрыты и злодеи;Для добродетели нет славы от того!Пусть гордость тленная гробницы созидает —По Долгорукове ж Москва рыдает!
Прольет слезу и Румянцев, ценя в князе прежде всего такого же, как он сам, солдата, помня о старом друге, которому в дни крымских побед он помогал, удерживая турок от помощи татар.
А война продолжалась. Согласно приказу Петербурга Румянцеву предписывалось «оборонной линии по Дунаю и покушениями за этой чертой обратить оттоманские силы преимущественно к той стороне, откуда опасности для земель их были тогда ближе и важнее». Таким образом на него возлагалась оборона от Ольты до северных устий Дуная. Им был выделен корпус для действий против Барской конфедерации, выделены полки для обороны крепостей Хотина, Бендер, Аккермана, Килии, Измаила и Браилова…
Именно этот год принесет генералу Вейсману, которого вскоре назовут «русским Ахиллом» (его, лифляндского дворянина. Но он связал свою судьбу с русской армией, отдав ей свой талант, отвагу, жизнь, и оттого вошел в историю как русский генерал), всеобщую известность.
Румянцев в этой кампании расположил свою армию на Дунае тремя группами. Центральную возглавил лично сам фельдмаршал.
Правое крыло, обеспечивающее участок между реками Ольта и Серет, возглавлял сначала Олиц, а после смерти генерал-аншефа – последовательно генерал-поручики Репнин и Эссен. Левое же крыло армии, защищавшее земли от Прута до Татар-Бунара, Румянцев, несмотря на то, что под его началом было множество старых, заслуженных генералов, доверил Вейсману, всего лишь генерал-майору, но уже командиру дивизии.
Именно для Вейсмана и Олица Румянцев не поленился самолично зачитать вслух, при этом значительно поглядывая на своих подчиненных, правила организации службы в этих корпусах. В комнате, кроме них троих, никого не было. Тем весомее звучали слова фельдмаршала, из которых, даже зная, что сия инструкция им будет вручена позднее в письменной форме, генералы боялись пропустить хотя бы единое.
– Вам надлежит, господа генералы, построить в важнейших пунктах своего участка по берегу Дуная укрепления и занять их гарнизонами…
– Простите, ваше сиятельство, – заторопился с вопросом Вейсман, – а не ослабит ли сие наши корпуса, коли мы везде понастроим корпуса с гарнизонами? Не похоже ли сие на кордонную систему, порочность принципов построения коей вы не раз нам же сами и объясняли?
– Оттон Иванович! Где же твоя европейская аккуратность и столь бедственное для неприятеля хладнокровие? Дай сначала договорить, а после уж спрашивай. А то приписываешь мне чужие грехи, а потом же сам их с жаром опровергаешь. Так полемизировать легче всего… Хорош, а? – весело обратился Румянцев к Олицу. Тот скупо и мудро улыбнулся, осуждая и прощая одновременно излишне горячих молодых людей, думающих, что все на этой земле в их власти.
– Простите, ваше высокопревосходительство, – произнес Вейсман безбоязненно, – но я просто…
– Ну, хватит, хватит, Оттон Иванович. Помолчи. А то сию умную бумагу я вам так и не дочитаю. Итак, продолжаю.
Укрепления, коими так сейчас возмущался генерал-майор Вейсман, занять небольшими, повторяю – небольшими, гарнизонами. Надлежит вам также организовать патрульную службу и летучую почту, дабы постоянно наблюдать за поведением осман на южном берегу Дуная и наибыстрейшим образом мочь донести о потугах его переправиться на наш, северный берег. Основные силы своих корпусов держать вот так, – он вытянул вперед сжатую руку, – держать в кулаке и наносить ими неприятелю удары в случае переправы того через Дунай, делая все возможное для полного уничтожения противника.
Уничтожать, а не только изгонять. Елико возможно более производить поиски за Дунай сильными партиями и целыми отрядами, формируя их из пехоты, кавалерии, не забывая и о пушках. Таковы будут вам указания, господа генералы. А вот теперь, Оттон Иванович, у вас есть ко мне вопросы?
– Никак нет, ваше сиятельство.
– А у вас? – обратился Румянцев к Олицу.
