На Комаровском кладбище лесном. Где дальний гром аукается с эхом, Спят узники июльским легким сном, Тень облака скользит по барельефам. Густая ель склоняет ветки вниз Над молотком меж строчек золоченых. Снят рядом два геолога ученых — Наливкины — Димитрий и Борис. Мне вдруг Нева привидится вдали За окнами и краны на причале. Когда-то братья в Горном нам читали Курс лекций по истории Земли: «Бесследно литосферная плита Уходит вниз, хребты и скалы сгрудив. Все временно — рептилии и люди. Что раньше них и после? — Пустота». Переполняясь этой пустотой. Минуя веток осторожный шорох, Остановлюсь я молча над плитой Владимира Ефимовича Шора. И вспомню я, над тишиной могил Услышав звон весеннего трамвая, Как Шор в аудиторию входил, Локтем протеза папку прижимая. Он кафедрой заведовал тогда. А я был первокурсником. Не в этом, Однако, дело; в давние года Он для меня был мэтром и поэтом. Ему, превозмогая легкий страх, Сдавал я переводы для зачета. Мы говорили битый час о чем-то, Да не о чем-то, помню — о стихах. Везде, куда ни взглянешь невзначай. Свидетели былых моих историй. Вот Клещенко отважный Анатолий, — Мы в тундре с ним заваривали чай. Что снится Толе — шмоны в лагерях? С Ахматовой неспешная беседа? В недолгой жизни много он изведал, — Лишь не изведал, что такое страх. На поединок вызвавший судьбу, С Камчатки, где искал он воздух чистый. Метельной ночью, пасмурной и мглистой. Сюда он прибыл в цинковом гробу. Здесь жизнь моя под каждою плитой. И не случайна эта встреча наша. Привез тебе, Долинина Наташа, — Давненько мы не виделись с тобой! То книгу вспоминаю, то статью, То мелкие житейские детали — У города ночного на краю Когда-то с нею мы стихи мигали. Где прежние ее ученики? Вошла ли в них ее уроков сила? Живут ли так, как их она учила. Неискренней эпохе вопреки? На Комаровском кладбище лесном, В ахматовском зеленом пантеоне. Меж валунов, на каменистом склоне, Я вспоминаю о себе самом. Блестит вдали озерная вода. Своих питомцев окликает стая. Еще я жив, но «часть меня большая» Уже перемещается сюда. И давний вспоминается мне стих На Комаровском кладбище зеленом: «Что делать мне? — Уже за Флегетоном Три четверти читателей моих».
Полевой сезон 1959 года начался для меня с описанной выше весновки с Михаилом Ивановым. В конце мая к нам закинули вертолетом рабочих и техников, из Ленинграда прибыл второй геолог — Станислав Погребицкий, и начались поисковые работы на медно-никелевое оруденение, включавшие и магниторазведку, за которую отвечал я.
Не обошлось и без экзотики. Заместитель начальника экспедиции Петухов с первым же вертолетом прислал к нам нанятую им в Игарке на сезон повариху, шуструю чернявую девку с золотыми зубами и блатной татуировкой. Свою программу она объявила тут же у трала вертолета, откуда выгрузилась, держа в руках большую гитару, перевязанную огромным розовым бантом: «Буду со всеми, а начну с начальства». Вечером того же дня начались первые неприятности. Мы с Мишей и Стасом мирно выпивали в своей палатке, как вдруг раздался истошный женский крик: «Помогите, насилуют!» Мы выскочили наружу. Крик повторился. Ориентируясь на него, в уже полной темноте, мы вышли на взлетную площадку, куда днем приземлился вертолет. Посреди площадки лежала Шурка (так звали нашу новую повариху), одна, совершенно одетая, и орала благим матом. «Насилуют!» — снова крикнула она, увидев нас, и захохотала. Выяснилось, что она пьяна в стельку и встать на ноги не может. «Значит, померещилось, — заявила она нам в ответ на нашу негодующую реакцию. — Уж и помечтать девушке нельзя!»
Первым объектом ее устремлений стал Миша Иванов, бывший тогда начальником нашей партии. У нас в палатке стоял старый ламповый приемник, на стенке которого были наклеены какие-то цветные женские головки, с обертки из-под немецкого туалетного мыла. Каждый вечер Шурка повадилась приходить к нам, невыносимо надушенная. «Михаил Иванович, скажите, — это ваша жена? — кивала она на наклейки. — Какая красивая! А я, однако, вам больше подойду. Вы не смотрите, что я на вид такая худая — просто кость у меня тонкая, а с меня ведь не враз встанешь!» Потом она принималась закидывать ногу на ногу, и шелковая юбка, сползая, обнажала ее смуглое бедро с синей вытатуированной на нем надписью «добро пожаловать» и указывающей вверх стрелкой. Несколько дней подряд мы ее успешно выставляли, но потом Иванов не вынес натиска и сбежал вместе со Стасом в недельный маршрут, оставив за старшего меня.
