Родные стены
Соколов любил ходить быстро. Он получал наслаждение от упругого летящего движения, от того, что кровь бежит быстрей по телу, что грудь свободно дышит, а мысли работают ясно и четко.
Он шагал к отцовскому порогу, а сам напряженно думал лишь об одном: какую казнь придумать Калугину? Как расправиться с негодяем, который не только покусился на него самого, но и торгует Родиной? Какую казнь придумать?
Вслух произнес:
— Я и свою обиду не снес бы, а уж за великую Отчизну с этого беса рогатого взыщу как положено!
Сыщик свернул с Невского на Садовую. За высоким забором мирно спал отцовский дом, в окнах давно погас свет. Ворота и калитка были закрыты изнутри. Соколов не стал тревожить прислугу, а привычно через соседний двор проник к задней стороне высокой кованой ограды. Он вскарабкался по молодому дубку, перемахнул через острые, словно пики, наконечники и, повиснув на руках, спрыгнул на землю.
Тут же с глухим рычанием на него бросился громадный пес — немецкая овчарка по кличке Рик, в 1904 году подаренная ему великим князем Сергеем Александровичем.
— Ты что, дурачок? — рассмеялся Соколов.
Рик узнал хозяина, с ласковым визгом стал ластиться к нему, отчаянно виляя громадным лохматым хвостом. Соколов почесал Рика за ухом и вошел в черный вход, каким пользовалась прислуга и который далеко не всегда закрывали на ночь. Незапертым оказался он и теперь.
В доме все спали.
Соколов с замиранием сердца шел мимо мебели, картин, громадной золоченой, с хрусталиками люстры, висевшей возле мраморной лестницы с завитушками на перилах, с выбитым куском поручня, который собирались чинить еще тогда, когда была жива матушка, а сам Аполлинарий еще не ходил в гимназию. Но более всего волновал легкий, приятный запах родного жилища, запах, который наполнял весь дом, и который он помнил с самого рождения, и который теперь вызывал самые умильные чувства.
Соколов прошел в комнату старого слуги Семена, родившегося в графской семье еще в крепостном звании, очень скучавшего по «правильным временам», ворчавшего на нынешнюю распущенность слуг и предвещавшего самые страшные времена. В давно минувшие годы Семен по приказу господ с усердием проводил экзекуции дворовых. И сам экзекутор, и наказуемые твердо верили: наказание розгами благодетельно действует на исправление человеческой породы. С той блаженной поры Семен сохранил святую веру в целебные свойства розги, плети, кнута.
Семен, в свете лампадки увидавший молодого графа, быстро сел на кровать, таращась на вошедшего и словно не веря, что видит его наяву. Потом поднялся на ноги, бросился обнимать своего любимца:
— Слава тебе господи! Наконец-то, наконец-то, Аполлинарий Николаевич! Право, заждались. Сирприз вы новогодний, право. То-то ваш батюшка обрадуется. Все газеты смотрит, не написали ли еще чего об вас. Вот, право, сирприз…
Старик недавно услыхал где-то это новое слово и теперь с энтузиазмом употреблял его, считая очень умным и красивым.
— Прикажи, Семен, чтобы приготовили все к душу и застлали постель!
Старик, натягивая сильно заношенные порты, суетился:
— Сейчас горничной Клавке прикажу, все свежее застелит. На прошлой неделе вернулась домой за полночь.
— Безобразие! — с иронией отозвался Соколов. Семен со страстью подхватил:
— Вот и я говорю ей: «Как посмела, бесстыжая рожа, делать безобразный сирприз?» А она мне, дескать, у тетки была. Ну, я ей по толстой заднице солдатским ремнем пряников навешал — не болтайся по ночам, не болтайся! Запомнит, гулена.
Соколов укоризненно покачал головой:
— Семен, ведь крепостное право отменили более полувека назад. Ты уголовное наказание можешь понести за свои «пряники».
Семен иронично протянул:
— Ну конечно! Безобразить можно, а поправить человека — наказание. — Вздохнул. — Теперь развороту прежнего нет, старый барин тоже бранит меня, дескать, руки не распускай. А как Клавку не отходить, коли она за полночь где-то болтается? Поучил для ее же, глупой дуры, благоденствия. Сама на другой день принесла мне конфет и кланялась за воспитание. Это уже сирприз! Я в задние ворота вогнал ей ума, сразу в голове просвет получился. Ужинать желаете?
— Нет, Фоку не буди.
Семен махнул рукой:
— Все пьянствует Фока, надо бы его выпороть и нового повара брать!
— Отец лучше нашего знает!
— Вестимо, старый барин знает, а я так, по простоте вякнул.
Семен стал рассказывать про домашних людей. Одних Семен одобрял, других — этих было больше — порицал:
— Не народ, а сплошные дурные сирпризы.
Жених
Неожиданно похвалил вечного антагониста псаря Анисима:
— Удивление прямо! То был безобразник безобразником, выпивал, домой поздно возвращался, а теперя трезвый и навроде жениха. Человека, можно сказать, подменили. Ведет себя смирно, по дому мне помогает — чего скажу. — И с удивлением повторил: — Неверуятно, даже выпивать перестал.
* * *
Анисим тоже был из старой семейной гвардии, с юных лет служил на псарне, знал все породы собак на свете и их нравы.
Старый граф некогда был заядлым охотником, содержал своры гончих и бездельников псарей. И хотя ныне не охотился, и свор больше не осталось, и псари все вывелись, но Анисим оставался в штате — на всякий случай.
