Ознакомительная версия. Доступно 26 страниц из 128
подобного раньше не случалось. Значит, были не правы, когда говорили, что плен есть позор, бесчестие, унижение? Стало быть, сегодня пытаются доказать, что плен есть храбрость и героизм?». Ошибочность такой точки зрения, по мнению автора, очевидна: она подает неправильный сигнал молодым солдатам, поскольку обесценивает подлинный героизм и недооценивает позор пленения. Категорически отвергая подобную «переоценку ценностей», а также цитируя вьетнамских ветеранов, немецкого генерала, Льва Толстого и целый пантеон героев военного времени, включая Зою Космодемьянскую, Николая Гастелло и Александра Матросова, «специальный корреспондент» объявил позицию «Известий» ошибочной и опасной[603].
Власти ответили 5 февраля 1988 года статьей в тех же «Известиях»; материал назывался «Белое и черное» и был подписан редакционным «отделом пропаганды, права и морали». Выдерживая трезвый тон и цитируя многочисленные письма читателей, получаемые газетой «вот уже десять лет», авторы публикации подвергли сталинистскую тираду Филатова тщательному критическому разбору. В статье четко заявлялось, что центральной проблемой является вовсе не попадание в руки врага: главный вопрос в том, как сегодня относиться к людям, оказавшимся в плену против своей воли. Среди прочего важными авторам представлялись и формулировки: стоит ли различать «сдавшихся в плен» и «захваченных в плен»? Более того, продолжали они, можно ли вообще поверить в то, что миллионы людей пожелали по своей воле стать военнопленными и действительно ли на войне не возникало ситуаций, когда плен оставался единственным правильным вариантом? Проанализировав цитаты из материала Филатова, сотрудники «Известий» доказывали, что они вырваны из контекста: по их мнению, это было сделано для того, чтобы скрыть правду о трагедии первого этапа войны, причем филатовские мифы опровергались поражающей статистикой массового пленения красноармейцев, особенно в 1941 году. В конечном счете в статье формулировался запрос на более всеобъемлющую историю войны, выходящую за рамки черно-белого нарратива, который был представлен «Красной звездой», включающую не только парады и подвиги, но также трагедии и потери[604].
Разумеется, эта публикация не прекратила дискуссию, да и вряд ли кто-то в ходе обсуждения изменил свою позицию: слишком глубоко укоренились отстаиваемые взгляды, слишком страстно они защищались, слишком прочно переплетались с основополагающими представлениями о морали и справедливости. В краткосрочной перспективе реформаторы не победили, но и реакционерам не удалось добиться очередного отката, как было в 1970-х годах. Только распад Советского Союза в 1991 году снял последние тормоза реабилитации. Строка с вопросом о том, находился ли человек в плену во время войны, окончательно исчезла из личных анкет в 1992 году. А юридическое признание бывших военнопленных «участниками войны» и их полная реабилитация состоялись только в 1995 году[605].
Глава 6. «Слава победителям!»
Хуже всего пришлось вернувшимся домой солдатам. Повидав жизнь в таких странах, как Польша, Чехословакия, Румыния, Венгрия и Болгария, они были разочарованы и возмущены происходящим на родине. Их ждали очереди за хлебом, высокие цены, дефицит одежды, нехватка жилья. У многих родные и близкие были или убиты, или депортированы. Пора славословия «героев Советского Союза» быстро подошла к концу; коммунисты, на время войны отошедшие на второй план, снова выдвинулись вперед.
Оксана Касенкина, 1949 [606]
Демобилизация Советской Армии была также важнейшим источником пополнения, укрепления и улучшения состава руководящих кадров партийных, советских, хозяйственных и общественных организаций. Это значение демобилизации было обусловлено не только тем, что из армии возвращалось значительное число руководящих работников, но также и тем, что в Советской Армии в годы войны выдвинулось значительное число организаторов, которые в армейских условиях получили навыки организационной и политической работы в массах.
В. Н. Донченко, 1970 [607]
В двух эпиграфах представлены радикально противоположные оценки социального положения ветеранов, вернувшихся с войны. В первом случае подчеркивается разочарованность в Победе; ветераны противопоставляются «коммунистам» и изображаются жертвами войны, политических репрессий, экономических неурядиц. Во втором случае отмечается, что ветераны делали в армии выдающиеся карьеры, продолжавшиеся и после 1945-го; что они не противостояли коммунистам, но сами являлись коммунистами; что в послевоенной жизни они отнюдь не были проигравшими, обманутыми собственной победой, но, напротив, фигурировали победителями, причем как в символическом, так и в социальном смысле. Они завоевали себе право на лучшую жизнь.
Какая точка зрения ближе к истине? Следует ли нам верить непосредственной свидетельнице событий, которая своими глазами видела недовольных фронтовиков – но при этом писала свои мемуары в годы «холодной войны», пытаясь, среди прочего, обосновать собственные притязания на политическое убежище в США? Или более достоверен советский историк, имевший доступ к советским архивам, но работавший в жестких идеологических рамках брежневского СССР? Читатель предыдущих глав, возможно, встанет на сторону антисоветчицы Касенкиной. Ведь трудно отрицать, что для многих фронтовиков возвращение домой обернулось горьким посрамлением лучших надежд на победу; причем особенно ощутимыми эти огорчения оказались для тех, кто наиболее пострадал от войны, будь то инвалиды или военнопленные[608].
Тем не менее принятие первой позиции не означает полного отрицания взглядов Донченко. Многие более поздние историки – как западные, так и российские, чьи антисталинские убеждения не вызывают сомнений, – придерживались аналогичных взглядов. «Для многих солдат, – пишет Шейла Фицпатрик, – армейская служба во время Второй мировой войны стала хорошим социальным лифтом». Используя открываемые ею возможности, многие бывшие крестьяне присоединялись к городскому рабочему классу. А те солдаты, которые, успешно продвигаясь, вступали еще и в партию, после 1945 года становились руководителями и управленцами. На смену межвоенной модели, в рамках которой сталинская элита вбирала в себя «наиболее сознательных» рабочих, теперь пришло «назначение ветеранов, ставших партийцами в окопах, на ответственные должности»[609]. Аналогичным образом и Дональд Фильцер пишет о «нежелании демобилизованных крестьян возвращаться в свои деревни и села»: по его словам, «крепостному праву» колхозной жизни они предпочитали работу в промышленности, которой обзаводились благодаря своему ветеранскому статусу[610]. Причем таких людей можно было встретить не только на заводах и фабриках: даже престижный Литературный институт имени А. М. Горького в Москве был, по словам Николая Митрохина, полон демобилизованных «крестьянских парней», которые изо всех сил и всеми доступными средствами боролись за то, чтобы остаться в столице в новом статусе (и в новых квартирах)[611].
У историков есть веские основания доверять тому, что на первый взгляд может показаться советской пропагандой: ветераны-фронтовики на самом деле доминировали в партии; кто-то из них действительно выдвинулся на руководящие посты в партийных, правительственных и экономических структурах, где их окопные манеры нередко раздражали современников; а многие вправду распрощались со своими деревнями, становясь рабочими или даже писателями, что в советское время считалось очень престижным занятием.
Ознакомительная версия. Доступно 26 страниц из 128
