I
Как-то Мария, женщина благочестивая и большая поклонница церковного искусства, предложила Ксении посетить «достойную самого глубокого внимания» выставку допетровских икон из знаменитой коллекции Ширинского-Шихматова[110]в музее Училища барона Штиглица. Ксения живо заинтересовалась заманчивым предложением и в свободный от репетиций и спектаклей день, сопровождаемая подругой, прохаживалась по претенциозному зданию в Соляном переулке. На выставке было действительно немало редких икон строгановской школы и северных писем более древнего периода, но она оказалась камерной — все экспонаты разместились в двух зальчиках, очевидно, освобожденных классах, просторный же центральный зал под стеклянным куполом был занят большой экспозицией французского рисунка классической эпохи. Полная духовных впечатлений и настроенная теперь на уединение, балерина хотела было отправиться домой, а может быть, и в храм, но подруга попросила не покидать ее — разве не стоит посмотреть графику Давида и Энгра, чтобы сравнить с их живописными шедеврами из Лувра? Ксения не стала возражать, — у нее тоже возникло определенное любопытство. Если бы не присутствие избранных искусствоведов, художников и немногочисленных эстетов, музейный зал можно было бы назвать пустым, но Ксения нашла, что это даже к лучшему. Она могла подолгу стоять возле каждой работы, погружаясь в свои никому не ведомые мысли. Выставка представляла почти сплошь наброски и этюды обнаженной натуры, рождавшие в неискушенном посетителе весьма противоречивые впечатления. В один из моментов, когда Ксения созерцала очередную «nue»[111], незнакомый баритон приглушенно заметил:
— Занятное зрелище, мадемуазель, не правда ли?
Чужое вмешательство было для Ксении нежелательно и подействовало как ожог, но в первый момент она даже не обернулась, а стала искать рядом приятельницу: ту словно ветром сдуло. «Наверное, ушла в другой конец зала. Как некстати!» Статный господин лет сорока, который стоял за ее левым плечом, был давно готов к этой встрече и великолепно осведомлен о привычках и пристрастиях балерины. На первый взгляд он казался свободным художником: бархатный берет цвета спелой вишни, просторная блуза, поверх которой белел большой отложной воротник: темно-синий, в тон блузе, атласный бант на шее, ухоженные напомаженные усы, аккуратная заостренная бородка. Под мышкой незнакомец держал ящик — этюдник, полированная поверхность которого эффектно расплывалась разводами благородной древесины. На мастере были брюки из крашеной холстины и массивные ботинки толстой свиной кожи, изжелта-коричневые, со шнурками из такой же кожи. Этот вид показался Ксении достойным внимания: «Колоритный тип: все на нем с иголочки, словно только от портного, почти вызывающе театрально! Ему бы еще ботфорты и кружева на воротник, был бы похож на мушкетера. Что это — поза или подлинная суть?»
— Позвольте представиться: Дольской, Евгений Петрович Дольской, — странный незнакомец почти насильно притянул к губам руку Ксении, при этом сам едва склонил голову. — Восхищен вашим божественным талантом, видел вас во всех партиях. Вы настоящая Сильфида — у вас крылышки за спиной, не замечали? Нужно быть слепым, чтобы этого не видеть!
Балерина грустно улыбнулась: «Начинается! Все поклонники вырезаны по одному шаблону». Она спросила иронично:
— А вы, конечно же, князь и виртуоз кисти? Звучит: князь Дольской! Значит, вас положено титуловать ваше сиятельство?
Поклонник едва коснулся пальцами кончика бородки, стал его поглаживать:
— Фамилия действительно ко многому обязывает, но меня, а не вас, и такой официоз ни к чему. Обойдемся без титулов — мы ведь не в дворянском собрании, правда? А вот живописец я не Бог весть какой, вернее было бы сказать, начинающий художник. Хотя искусство — моя «одна, но пламенная страсть». Вы же, оказывается, не только балерина, но еще и весьма проницательная женщина, и я мог лишь мечтать о такой встрече.
Ксения понадеялась, что если сразу откроет Дольскому свои впечатления от выставки, он, пожалуй, оставит ее в покое.
