В сером костюме, в петлице с цветами, В темном английском пальто Ровно в семь тридцать покинул столицу я, Даже не взглянув в окно.
На сон грядущий я просмотрел автомобильные страницы «Все для вас». Трепаные «копейки», продававшиеся с пометой «торг уместен», показались, принимая во внимание мое нынешнее финансовое положение, неуместно дорогими.
Засыпал я с ощущением социальной неполноценности. С тем же самым, что и вчера. Двое суток бестолковщины, стрельба, нарушение японского суверенитета, а заработано — ни копейки. Трофейные зонт и карабин «Гейм SR30» без бумаг не продашь…
Аэропорт Рузине ошарашивал безликостью. Гигантский армоцементный куб просто разгородили пластиковыми перегородками, которые, возможно, время от времени передвигали, проводя административные реорганизации. Таможенник, у которого я собирался полюбопытствовать, как далеко от этой стократно увеличенной модели японского дома обещанные туристским буклетом четыреста семьдесят три средневековые пражские башни, не появился вообще. Наверное, из отвращения к окружающей среде у рабочего места. Пограничник, домашнего вида дядька с плоским лицом Петра Великого, испытывал, мне показалось, аналогичные чувства. Он открыто срывал досаду на пассажирах из-за трехчасового опоздания рейса 843 «Чешских авиалиний». Прикрикнув, скопом перегнал соотечественников, возвращавшихся на родину, через потертую полосу границы на бетонном полу, мазнул штемпелем по моему французскому паспорту (я выбрал этот), не поинтересовавшись, есть ли виза, и исчез из стеклянной будки.
Никто, конечно, не любит работать после шести вечера. Мне ясно дали понять, что я въехал в страну, где отсутствие служебного энтузиазма носит культовый характер. Заразившись этим здоровым чувством, я принял решение тоже не набрасываться на работу.
Под пронизывающим ветром, задиравшим полы плаща чуть ли не выше головы, я добрел по пустынной площади перед аэровокзалом до автобусной остановки. На столбах начали зажигаться желтоватые фонари. Подошел автобус, но водитель, поставив его прямо передо мной, дверь не открыл, спрыгнул из кабины, запер её на ключ и растворился в тумане, который, несмотря на ветер, стойко держался над асфальтовой пустыней и попахивал антрацитом.
Водитель вернулся через четверть часа, оценил мою невозмутимость и задал вопрос на языке, смысла в котором, я думаю, прибавилось бы, если бы между гласных вставлялись ещё и согласные. Я ответил по-русски, что пусть едет куда хочет, лишь бы не мимо ближайшей гостиницы. И дал ему десять долларов. Доброта открывает не только сердца, но и двери автобусов.
Я не собирался сходу соваться туда, где меня ждали. В Шереметьево я купил английский путеводитель по Праге, кое-что прочитал про город и нашел его наилучшим местом для тихого убийства из-за угла.
Пока автобус с моей единственной персоной рулил по стандартным виадукам, я пытался представить как по этим холмистым пражским окрестностям метался в поисках схрона Рум, мой будущий взводный в Легионе, полностью Румянцев, а тогда юноша-власовец, спускавший свои немецкие штаны каждые четверть часа. Он и сам не знал, наверное, отчего — от дизентерии или от страха.
РОА, или Русская освободительная армия, пытавшаяся под командованием генерала Власова свергнуть колхозный строй в одиночку и вместе с вермахтом — товарища Сталина, взбунтовалась против немцев где-то в этих краях, в конце апреля сорок пятого. Поздновато, конечно. Но Прагу освободила, сохранив жизни тысячам чехов-повстанцев. Советские танки прикатили попозже. По наводке чехов, осознавших порочность союзничества с власовцами, офицеры СМЕРШа объезжали больницы и в койках добивали из пистолетов раненых Первой дивизии РОА. Сын дивизии, пятнадцатилетний Рум, угодивший на лечение из-за расстройства желудка, сидел в сортире и прозевал экзекуцию. Где бы мы ни оказывались, в Индокитае или Африке, Рум аккуратно отправлял рождественские открытки князю Франтишеку Шварценбергу, члену какого-то комитета тогдашнего чешского Сопротивления, который укрыл паренька в своем поместье. Кроме как князю, Руму до женитьбы и писать-то было некому. Разве что в Сибирь дивизионным папашам.
