Ее чела я помню покрывало И очи, светлые, как небеса. Но я вникал в ее беседы мало. Меня смущала строгая краса Ее чела, спокойных уст и взоров, И полные святыни словеса. Дичась ее советов и укоров,
А про себя превратно толковал Приятный смысл правдивых разговоров…
После отповеди о ликбезе я не решилась задавать много вопросов, только об одном не могла не спросить: «Но как же все-таки с Анной Петровной Керн? Неужели все заблуждаются?» — «Все? Тут уместнее сказать „большинство“. А вы что же думаете, большинство всегда право? Помните, у Пушкина: „Мой совет: играйте!“ Так вот, мой вам совет: читайте!»
Самолюбие мое было уязвлено, и я принялась читать и перечитывать прочитанное раньше, но теперь – с открытыми глазами. Начала с «Воспоминаний» Керн:
Я должна была уехать в Ригу вместе с сестрой Анной Николаевной Вульф. Он пришел утром и на прощанье принес мне экземпляр 2-й главы «Онегина» в неразрезанных листках, между которых я нашла вчетверо сложенный почтовый лист бумаги со стихами: «Я помню чудное мгновенье» и проч., и проч.
Когда я собиралась спрятать в шкатулку поэтический подарок, он долго на меня смотрел, потом судорожно выхватил и не хотел возвращать; насилу выпросила я их опять; что у него про мелькнуло тогда в голове, не знаю. Стихи эти я сообщила тогда барону Дельвигу, который поместил их в «Северных цветах».
Прочитала и была потрясена собственной близорукостью. Она же сама признает, что он не хотел отдавать ей это стихотворение – «насилу выпросила». Почему все-таки отдал? Да просто не мог оскорбить женщину, с которой только вчера был близок, признанием, что сердце его занято не ею. К тому же, не дай Бог, поймет, к кому обращены стихи. Он не мог позволить, чтобы на его великую любовь пала хоть тень подозрения. Кроме того, совершенно ясно, почему именно тогда «и вот опять явилась ты». Он только что вернулся из южной ссылки. Михайловское не так уж далеко от Петербурга. Может быть, до него дошли какие-то разговоры о ней. Может быть (не смею не то что утверждать, но даже предполагаю с осторожностью), он получил какую-то весточку от нее самой. Кто знает…
Они были знакомы очень давно. Он увидел ее в день открытия лицея. И потом она бывала там часто («над школою надзор хранила строго»). Лицеисты ее боготворили. У Пушкина это чувство – тайная любовь к недоступной («Где я любил, где мне любить нельзя») – осталось навсегда.
Как она относилась к Пушкину-поэту, – известно: с восхищением читала все его стихи. А как – к человеку, к мужчине? Этого нам не дано узнать: самое интересное, самое сокровенное бумаге доверяют крайне редко. Но даже если она упоминала о нем в дневнике, дневник этот давно сожгли те, кто боялись: ее свидетельства, ее характеристики способны рассказать о царском семействе такое, чего не должны знать ни современники, ни потомки. Больше всего пугало, что уж кому-кому, а ей-то поверят: слишком много знала, слишком была умна, честна, бескомпромиссна.
