Он штаны себе спалил, —
искрил поэтическим талантом Никитос.
Миша лежал в лапнике. От каждого его движения в воздухе появлялся свежий еловый запах. Над головами орал Санек:
– Спасите! Ну помогите уже! Кто-нибудь!..
– А у вас здесь хорошо, – разрешила Катя, оглядывая капище. – Ленточки еще повяжем и границу колышками обозначим. Чтобы если уж пересекали, было бы заметно. А вообще вы свиньи, что здесь остались. Я всю ночь мучилась – и вы здесь одни, и поэтов в лагере с Шаевым оставлять нельзя. Тут уж непонятно, кто страшнее – он или бес.
– Был он здесь! Настоящий бес! И глаза еще такие. Чуть меня не съел!
Дальше следовал уже известный всем рассказ, как Санек спасся от беса на маяке. Залезть – залез, а спуститься не может. И вот теперь сидит и жалобно взывает о помощи. Помощь ему никто не оказывал.
Олег разводил костер под установленной треногой с котелком. Санек скулил.
Ребята появились неожиданно, ввалились молчаливой толпой. Смотрели с завистью.
– И не страшно было? – в третий раз спрашивал Володя.
Миша хмуро отворачивался. Хорошо, что пришли ребята, что утро и солнце, что больше можно не прислушиваться к звукам и шорохам. Плеск разыгравшейся Онеги его настораживал. Этот звук преследовал его всю ночь. Все казалось, кто-то выходит из воды, кто-то тянет к нему руки… И тогда он просыпался, понимая, что это сон. Всего лишь сон. Страшный, неприятный.
Ему снилась долгая, протяжная песня. Она звала к себе. Звала спуститься. Звала отдохнуть. Голос был как будто женский. Высокая худая женщина сидела на берегу черной реки, волна в ней железно шуршала. Женщина опускала руку в воду, а когда поднимала ее, то с пальцев начинала капать кровь. Миша оборачивался, искал Санька – ведь они здесь были вместе. Рядом никого не было.
На этом сон заканчивался.
– И как вы только могли прогнать девочку? – ворчала Катя. – Ладно, вы два балбеса, а она-то одна. У петроглифов ее нет, в маяке нет. Куда вы ее загнали?
– Ничего, на запах придет! – хозяйственно заверил Олег.
– Решено оборудовать поблизости капище, а на ночь уходить за реку. Племена ведь никогда не жили рядом со священными местами. Делали стойбища около реки, а на капище ходили за советами к богам. Здесь будем оставлять охрану. Эту ночь были вы. А в следующую…
– Я! – От нетерпения Володя поднял руку. – Я буду!
– Придется надгробную эпитафию придумывать, – притворно вздохнул Никитос, – а я не умею. «Девять негритят пошли купаться в море. Девять негритят резвились на просторе…»
– Тринадцать, – подал голос Миша.
– Чего «тринадцать»? – спросил Никитос. – В песне девять!
– Нас тринадцать. – Ветки приятно хрустели, елового запаха становилось больше.
– «Тринадцать негритят решили пообедать», – тихо пропел Олег и посмотрел на курящийся котелок.
– Хорошо, следующую ночь будет Володя, – прервала песню Катя. Она какое-то время боролась с собой, но потом не выдержала, поморщилась и вскочила: – Не придумывайте себе сказок. Кто к кому приходил, кто как завывал. Нет ничего!
– Ой, было, было. Ходил! – орал Санек.
Олег весело засмеялся. Вторя его смеху, затрещали ветки в костре, взлетели искры.
– Я знаю, куда Алабай делась! – взывал с верхотуры Санек.
– Ты ее оттуда видишь? – обрадовалась Катя.
– Ее в жертву принесли. Раньше, когда дело какое начинали, приносили в жертву красивых девушек.
– Ты там опух на своем маяке? – завопил Никитос. – Какая же Алабай красивая? Мы лучше Ветку в речку бросим, тогда наш поход будет удачным.
– Я тебе брошу! – На маяке заскреблись, зашуршали в очередной попытке слезть.
– Так, хватит об этом, – притопнула ногой Катя и уселась у костра. – Надо выбрать шамана и изобрести обряды. Кто хочет быть шаманом?
– Я! – заверещал Санек. Никуда он не спускался, все так и сидел на своем насесте. – Меня возьмите! Я вам тут нашаманю! Лягушки с неба посыпятся…
Миша захрустел ветками, приподнимаясь, но Никитос опередил его:
– Шаманом надо делать Игоря. Он все равно не сможет охранять, сбежит. Пускай шаманит. Я буду вашим сказителем. Олег…
