Прибытие
Слегка помятой, но элегантной толпой мы прошли через узкий коридор в здании аэропорта. Нас, матерых международных путешественников, этот просторный и светлый зал ничем особенным не удивил – ну еще один международный аэропорт: гулкие мраморные просторы, бесшумные эскалаторы, шикарные витрины… Повидали мы их. Экзотикой показались лишь евреи-ортодоксы, в основном молодые, но в длинных бородах, широких черных шляпах и длинных лапсердаках. И вдруг одна молодая семья, одетая, как все ортодоксы, кинулась к нам, и знаменитая москвичка из нашей делегации обнялась с худым бородатым мальчиком, отцом этого семейства.
Вот, оказывается, как поворачивается судьба: московский блеск, суета, богатство, слава родителей – все оказалось несущественным для этого мальчика, выбравшего жизнь здесь, непонятную для многих из нас и, кажется, довольно суровую. Мы тащили Россию из болота тухлого социализма, мы сделали жизнь в ней «под нас», под наши таланты, под наши вкусы, под наши успехи… и вот как дети многих из нас оценили наши усилия: отвернулись и ушли.
Что же они нашли здесь такого, что перевесило все наши успехи, которыми мы так гордимся, все наши идеалы, добытые в борьбе? Выходит, наша заслуга лишь в том, что мы открыли ворота – и многие, даже не сказав спасибо, ушли? За что боролись?.. Видимо, и за это тоже: чтобы каждый мог выбрать свой путь. Но ведь у нас – Эрмитаж, Третьяковская галерея… Наша история, наконец.
А что здесь? Мы поднялись в высокий автобус. Освещенный аэропорт отъехал, и мы двигались в темноте. Вглядываясь, я видел лишь редкие далекие огни. Встретившая нас Катя Эпштейн, которая вела нас потом все дни по Израилю, поздравила нас, еще слегка оглохших после полета, с благополучным прибытием на Землю Обетованную… Пока что приходилось верить ей на слово: по-прежнему, кроме тьмы за окном и редких огней, ничего не было видно.
Я оставил тщетные попытки что-либо разглядеть за окном, отвернулся и уже привычно погрузился в отчаяние: напрасно я надеялся, что это будет увеселительная поездка, передышка. Там мне приходится из последних уже сил отвечать за свою жизнь – здесь мне придется отвечать за чужую. Трудно сказать, что предпочтительнее. Глаза не разбегаются, а, напротив, сбегаются в точку и закрываются: нечем особенно любоваться.
Но, как правильно говорит мне мудрый мой отец, в твоем возрасте единственная доступная форма отдыха – это перемена работы, одной на другую, хотя бы временно. Будет ли легче? Не очень уверен. Там я отвечаю за свою семью – и не могу ответить, а здесь я, человек, не имеющий ни одного еврейского корня, должен «ответить» за эту страну, дать в конце какой-то ответ. За этим нас сюда и прислали – людей в основном знаменитых, значимых, ценимых, весьма перегруженных: хватит ли сил души разобраться еще и в этом? А куда ты денешься, раз взялся? А как не взяться-то было, если жизнь дома уже за горло взяла? Единственный способ передохнуть – под другим, здешним, грузом проблем. Выдюжу ли?
А куда ты денешься-то? Ужо в гробу отдохнем!
Марк Зайчик, бывший ленинградец, вдохновитель и организатор этой поездки, уже пообещал мне, что после этой поездки пошлет меня в Сибирь, по еврейским общинам сибирских городов – рассказывать про Израиль.
Так что будь и к этому готов, человек без единого еврейского корня, но дружественно настроенный: рассказать про Израиль на берегах Байкала – и рассказать так, чтобы экономные еврейские общины не вздохнули горько о напрасно растраченных деньгах.
В автобусной полутьме я поглядывал на лица моих знаменитых спутников – лица, давно уже достойные того, чтобы их чеканили на медалях или барельефах: Аксенов… Битов… Улицкая. Дремлют, кажется, вполне умиротворенно. Похоже, налет бронзы, уже покрывший их, не пропускает тревог. Волнуюсь, похоже, только я. Им уже не надо самоутверждаться и что-то кому-то доказывать. Похоже, тут провалиться рискую только я. Как правильно говорил гениальный Станиславский: «Не надо стараться». Надо быть уверенным в том, что ты все сделаешь как надо. И желательно заранее знать, «как надо».
Впрочем, писатель, взлетая, каждый раз не уверен, что приземлится. И в этом волнении – вся прелесть, и для писателя, и для читателя. Уверенные полеты мало волнуют. Но и постоянно волноваться не хватает уже сил.
