Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 77
свою речь сербские слова, чем значительно помогает сербам понимать себя, почему речь его часто прерывалась возгласами «та́ко, жи́вио Бобринский, жи́вио Руссия!», он тоже говорил долго о братстве русских с сербами, вспоминал прежние отношения этих народов, намекал на бесплодность писаных договоров, на единство нашей крови, что больше всего обеспечивает осуществление наших общих интересов.
Речь Бобринского понятней толпе, почему она и прерывала его частыми приветствиями. Речь же Родичева менее понятная и по языку, да и по содержанию, держась все время за идею свободы и права, по-моему, имела меньше успеха. Бобринский закончил под гром аплодисментов и «жи́вио». Грянула музыка, наступал перерыв, после которого выступил оратор серб, тот самый, который выезжал за нами на Басанский Брод. Это доктор. Его громадный темперамент, чрезвычайная решительность выражений и самый прием – говорить, забывая о себе и об окружающих – производил громадное впечатление. Речь его, произнесенная по-сербски, мало запечатлелась в моей памяти, но в ней попало союзникам, прославлялась Россия и указывалось на необходимость сближения славян. Речь его была великолепна и получила заслуженные одобрения. На том митинг офицально и кончался, но вдруг выскочил из толпы четвертый оратор, в драной одеже, с виду пролетарий. Мы ожидали какой-нибудь провокации, но вышло иначе: он говорил по-сербски, громко что-то кричал, махал руками – и вдруг пал на колени, провозглашая «жи́вио» России. Этим неожиданным оратором закончился митинг, толпа разбрелась по прекрасному парку, освещенному электричеством. Наши вмешались в толпу.
В то время, как я хотел последовать их примеру, ко мне подошла высокая стройная дама в светло-лиловом платье, в большой, плоской, надетой несколько на затылок шляпе, обрисовавшей отлично ее бронзовое тонкое лицо с громадными темно-карими глазами. Эта дама на самом чистом русском языке обратилась ко мне с вопросом – не принадлежу ли я к делегации русских, что ей очень хочется поговорить с русскими, языку которых она научилась в Цетинье, в русском институте имени Императрицы Марии под руководством госпожи Мертва́го. Институт этот основан еще в 60-х годах прошлого столетия, выпустил много институток с чисто русским образованием, и не одних только черногорок, но вот она – боснийка, и здесь есть еще несколько ее подруг, желающих тоже познакомиться с нашей компанией. И действительно, ко мне подошли еще две-три милые особы, с которыми и началась болтовня. Не зная, что с ними долго делать, я постепенно вывел их в сад, и по мере приближения кого-либо из нашей делегации, знакомил их с ними, особенно стараясь втянуть в это предприятие Бобринского, который поклонялся всем девочкам, смотря по тому, в какой провинции мы находились. Сперва боснийки, потом герцеговинки, затем далматинки и, наконец, черногорки приводили его в действительный восторг.
И надо сказать правду, что «дево́йки»[64] здесь, в их прекрасных национальных костюмах – очаровательны, но своего очарования они не теряют, будучи одеты и в европейские платья. Моя первая знакомка оказалась уже матерью 3-месячного младенца и очень торопилась к нему, чтобы его покормить. Эта молодая женщина, лишь год как вышедшая замуж, и уж исполнившая назначение женщины, и несшая так заботливо ее обязанности, еще долго приводила в восторг Бобринского, и вспоминавшего вдруг о ней, и обращавшегося к кому-нибудь неожиданно с восклицанием «Вот это женщина! Это идеал женщины!» и т. д.
Освободившись от этой очаровательной обузы, я пустился в толпу, которая уж понемногу разбрелась по парку. В ней было много интеллигенции, но главным образом толпа состояла из людей в национальных костюмах, что не могло быть мерилом их большей или меньшей интеллигентности, так как в этих странах национальный костюм является одеждой для всех классов. В зелени парка при свете электричества эти яркие группы людей были изумительно красивы.
Пока я бродил между ними, раздались звуки ко́ло. Наши, вероятно, собрались уж у большого стола террасы к ужину, и я направился туда. Заняв свое место, начал любоваться этим особенным, чисто сербским, танцем. Люди, стоя друг около друга, берутся за руки, цепь постепенно удлиняется и все топчутся на одном месте под звуки ко́ло, темп ускоряется и замедляется, становится более страстным, а ноги толкутся все на одном месте, медленно-медленно продвигаясь за вожаком этой бесконечной цепи. Я смотрю с высоты нашей терассы и вижу, что вся толпа по всем направлениям – между деревами, на дальней площадке, вправо по дорожке, наконец, и на самой террасе – все пришло в движение, все подпрыгивают, серьезно глядя себе в ноги, заботливо перебирают ногами, держась за руки соседа или соседки, смотря по тому, кого дал Бог. И так тянется и тянется это ко́ло без конца и начала, звуки быстрей, звуки тише, громче или совсем затихая – длинная цепь ко́ло, топчась будто на одном месте, медленно продвигается за своим вожаком, и, кажется, конца нет этому танцу.
После грандиозного обеда у Головы никому особенно есть не хочется, но питье, «це́рно ви́но»[65] производится в исправности, глаза прекрасной «головихи» работают и награждают тех, кто ей больше пришелся по душе. Она жестоко критикует администрацию наших торжеств, вызвавших ее из Рагузы (или Дубровника), куда она выехала на морские купания, а здесь предоставила ей роль Амфитриона[66] у нее же на дому, не позвав даже на вчерашний банкет. Она сильно осуждает сербскую женщину, занявшую у себя дома положение рабы. Ее дело – домашние заботы и дрязги, муж для нее – высшее существо, которому она только служит. Сама «головиха» из московских немок, ухитрившаяся каким-то образом выйти замуж за Пе́тровича и сделаться «консульшей» в Александрии в течение пяти лет, а теперь попала в «головихи» Сараева. Звание «головиха» ей не по вкусу, она морщит нос и качает головой. Вообще, эта дама очень интересна и видала много интересного за время своего пятилетнего житья в Александрии.
Однако ночь идет своим порядком, и надо возвращаться по домам. Завтра рано утром мы выезжаем в Мостар, столицу Герцеговины. Так как все кончается, то и блистательное пребывание наше в Сараеве закончилось. Мы, действительно, встретили здесь широкое славянское гостеприимство, мы слышали здесь много отрадных слов признания сербами тех заслуг России, о которых забыто на западе – именно там, где память о заслугах России могла бы принести ей и помощь, и возрождение. Мы видели по отношению к себе великую симпатию и сочувствие – но за тем ли мы сюда приезжали? Может ли дать этот посев благожелательности плод в стране, которая сама бессильна? Будущее – а что такое будущее, как не хитросплетение всевозможных подвохов со стороны наших могущественных союзников, своей политикой несомненно пихающих Россию в объятие трижды проклятой Германии. А что тут может сделать
Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 77
