Трудами изнурен, хочу уснуть, Блаженный отдых обрести в постели. Но только лягу, вновь пускаюсь в путь — В своих мечтах — к одной и той же цели…[83].
— Виола! Ты здесь?
Энн окликнула ее за дверью.
— Войди.
— Что ты делаешь?
— Так, подсчитывала кое-что.
— Помоги уложить Сью. Я не могу отойти от малышей.
— Джон запретил мне подходить к ним.
— Да спит он и не услышит. Помоги мне.
— Иду-иду. Хотя какой прок? Ты же знаешь, она ждет отца.
— Волосы подколи — глядишь, и не заметит разницы.
— Она его песню ждет.
— Ну, так спой. Ох уж эти песни. Вот от них-то никто и не спит. Всю ночь куролесят.
— Да он и сам спать не любит. Это у них в крови.
Они перешли в детскую, где было довольно шумно. Годовалые близнецы не унимались. Трехлетняя Сью не без удовольствия вторила им. Не удивительно, что Энн выбилась из сил.
— Что тут у вас за шум? — спросила Виола старшую племянницу.
— Мне в голову лезет! — призналась Сью.
— Вот, слышала? — обернулась Энн. — В голову лезет! Вместо того, чтобы молиться, он им балаган устраивает.
Виола подсела к девочке.
— Кто же к тебе в голову лезет?
— Оно само. Я глаза закрою, а все равно разное вижу.
Виола, посадив Сью на колени, почувствовала, как колотится маленькое сердечко, будто у перепуганного зайчонка.
— Давай вместе смотреть твое разное. Я, когда закрываю глаза, тоже всегда что-то вижу. Особенно, когда очень стараюсь уснуть.
— Не разгуливай ее! — попросила Энн.
Виола, взяв Сью на руки, спустилась в сад. Воздух был напоен запахами цветения. Ветер стих, и закат разлил свои прозрачные краски над горизонтом. Она села на скамью под яблоней и тихо запела:
В чудный день, когда наш край Оживлял веселый май, Отдыхал я на лужке, Сидя в миртовом, леске. Пело все, цвели цветы, Зверь не прятался в кусты…[84].
Сью закрыла глаза и улыбалась, приготовившись слушать дальше.
— Мир сиял, лишь соловей тосковал в тени ветвей… — послышался знакомый голос.
Девочка подняла голову.
— Вот и дождались, — сказала Виола.
Через лужайку к ним шел Уилл.
— Что это вы грустные песни поете?
— Пытаемся уснуть.
— Спать скучно, — засмеялся он.
— Мне в голову лезет, — опять пожаловалась Сью.
— Это семейное, — сказал Уилл, забирая дочь. — Уж чего только нам в головы не лезет.
Он замолчал, загадочно улыбаясь.
— Расскажи про фей — попросила Сью, потому что именно этого она и ждала весь вечер, сопротивляясь сну.
— Расскажи про фей, — повторила Виола.
— Вы же спать не будете, — он втянул ароматный воздух. — Ну что с вами делать? Расскажу.
Над холмами, над долами, Сквозь терновник, по кустам, Над водами, через пламя Я блуждаю тут и там! Я лечу луны быстрей, Я служу царице фей, Круг в траве кроплю росой. Буквицы — ее конвой. Видишь золотой наряд? Пятнышки на нем горят: То рубины, цвет царицы, — В них весь аромат хранится. Для буквиц мне запас росинок нужен — Вдеть каждой в ушки из жемчужин. Прощай, дух-увалень! Лечу вперед. Сюда ж царица с эльфами придет.
Сью особенно любила эту его песенку, которую он то напевал, то просто рассказывал. Всякий раз, доходя до «ушек» и «серег из жемчужин», он поворачивал ее головку и мягко пощипывал пальцами мочки ее ушек или щекотал их носом. Дочка была счастлива.
В пестрых пятнах медяницы И колючие ежи, Прочь, подальше от царицы, Змеи, черви и ужи!
Вы не смейте делить худо, Долгоножки-пауки! Все улитки, прочь отсюда! Сгиньте, черные жуки!
Сладкогласный соловей, С нашей песней песню слей! Козни, чары вражьих ков, Не смущайте светлых снов. Спи, царица, отдыхай. Доброй ночи, баю, бай![85].
Они какое-то время сидели молча. Наконец Сью уснула.
— Как прошел день? — спросил Уилл.
— Как всегда, — сказала Виола.
— Я должен поговорить с тобой.
— Боже мой, наконец-то!
— Я сейчас вернусь.
Уилл понес Сью в дом, а Виола в нетерпении ходила из стороны в сторону, доведенная долгим ожиданием до состояния крайнего беспокойства. Месяц она не находила себе покоя. Началось с того, что в самом начале июля Уилл пришел домой в странном возбуждении. Крепко выпил — решили все. Но он был трезв, только очень взволнован и непонятно чему радовался все последующие дни, привлекая к себе всеобщее внимание необъяснимыми чудачествами. И все это сопровождалось то громким, то беззвучным смехом по всякому поводу, а чаще без него. Виоле он сказал, что с ним произошло чудо, и, как только обстоятельства позволят, он обязательно все ей расскажет. Она заподозрила, что Уилл в очередной раз влюбился. Он быстро вспыхивал и увлекался, что крайне раздражало Энн. Но его грешки и шалости протекали, словно детская хворь — быстро и пылко, и без последствий. Чтобы он ни творил за порогом, Виола всегда была на его стороне. Она знала, как он ценил жену и обожал детей. И еще она понимала, что разница в возрасте теперь стала тем камнем преткновения, о который сама Энн и споткнулась. Ему шел двадцать второй, ей — тридцатый год.
