Приходить к тебе, чтоб снова просто вслушиваться в голос и сидеть на стуле, сгорбясь, и не говорить ни слова. Приходить, стучаться в двери, замирая, ждать ответа… Если ты узнаешь это, то, наверно, не поверишь, то, наверно, захохочешь, скажешь: «Это ж глупо очень…» Скажешь: «Тоже мне — влюблённый!» — и посмотришь удивлённо, и не усидишь на месте. Будет смех звенеть рекою… Ну и ладно. Ну и смейся. Я люблю тебя такою.– Это ты Алле посвятил? Неплохо, – сказал Генка.
– А я все ей посвящаю, особенно если про любовь. А если не про любовь… – Роберт на мгновение задумался, – то все равно ей…
Черный Толстой молча и сосредоточенно взирал на молодых тявкающих щенков у его ног. Воздух был душным, под вечер сильно парило, как перед грозой, но разморенные людишки с упоением слушали рифмы. Поэты читали, передавая друг другу слово, как что-то осязаемое, как рюмку с божественным напитком, которая обещана уже другому, и надо только ее достойно передать. Они читали – кто громко, кто вполголоса, чуть хвастаясь стихом, словно своим ребенком.
– Как интересно получается, старик, – начал Роберт, обращаясь к Генке. – На первом курсе я был уверен, что все вокруг гении и я в том числе. На втором я понял, что я просто обычный поэт. На третьем я начал сильно в себе сомневаться. А на четвертом мне стало ясно, что я ничего из себя не представляю.
– Я знаю, что я ничего не знаю? – хохотнул Генка. – Ну, это твои сугубо личные сомнения, старик! Я на всех курсах чувствовал себя гением и до сих пор с каждым стихотворением укрепляюсь в этом чувстве, – он, как всегда, улыбался, и было непонятно, шутит он или совсем нет.
Вдруг завыла Белла. Она читала стихи не как все, а выла их, словно волчица на луну, пытаясь до нее докричаться, выла, как шикарный оборотень в полнолуние, закидывая назад длинную и тонкую шею с красиво посаженной умной головкой. Влажные глаза смотрели в небо, мимо толстовского лица, мимо нависших над двором рыхлых дырявых облаков, даже мимо звезд, которые начинали угадываться где-то под потолком вселенной. Ее ладная прелестная фигурка, синее с белым платьице с несмелым вырезом и переплетенные за спиной худые руки вызывали восхищение. Пупкин смотрел на нее поблескивающими хитрыми глазами, словно держал на прицеле, да и все вокруг не скрывали восторга перед этим существом. Она читала самозабвенно и томно, чуть нараспев, чуть в нос, словно заклинание:
Чем отличаюсь я от женщины с цветком, от девочки, которая смеется, которая играет перстеньком, а перстенек ей в руки не дается?Когда закончила, Генка подошел и резко взял за плечи, чуть встряхнув и развернув к себе:
– Старуха! Ты потусторонняя, ты нездешняя, ты откуда?
Она задрала голову, глядя на него, без улыбки ответила:
– Прилетела. Осваиваюсь.
Соколовские
Потом стал читать Соколовский, о любви, и Стэла посмотрела на него с тревогой и грустью: зачем он это при всех? Они были женаты уже пару лет, нарожали детей, и Володька называл жену «моё румынское счастье», казалось, был сильно влюблен, не просто любил, а именно влюблен, а она на людях всегда вела себя сдержанно, словно принимала его чувства, как данное. Ее цыганская кровь не бурлила и не выплескивалась через край, а вяло перетекала из сосуда в сосуд, из вены в артерию и снова по кругу, медленно и нехотя. Последнее время она совсем застыла, словно заморозилась, глядя куда-то внутрь себя, даже когда с кем-то разговаривала.
