Астаттл ПомВоспоминания капрала Битума об отце сводились к простой цитате, гудевшей квонталийским похоронным звоном все детство Битума. Громоподобное заявление обрушивалось на дрожащего сына: «Сочувствие? Ага, я сочувствую – мертвым, и больше никому! И никто в этом мире не заслуживает сочувствия, пока не умер! Понимаешь меня, сынок?»
Понимаешь меня, сынок?
Так точно, сэр. Отличные слова для солдата. Не забивай мозги… суетой. И всем, что может помешать держать щит надежно и бить коротким мечом вперед. Это своего рода дисциплина, которую остальные могут называть упертой тупостью – но это просто показывает, что очень многие ничего не понимают в военной службе.
Приучать людей к дисциплине, начинал понимать Битум, совсем не просто. Он шел вдоль шеренги летерийских солдат – да уж, так назвать их можно только с натяжкой; и у местных это называется стойкой «смирно»… Ряд физиономий, красных на жарком солнце, и текут, как тающий воск.
– Бригада Харридикта, – прорычал Битум, – что за название? Кто, во имя Худа, этот Харридикт… да не тебя спрашиваю, проклятый дурак! Какой-нибудь бесполезный генерал, или того хуже – торговый дом, с радостью готовый обрядить вас всех в свои цвета. Торговцы! Бизнесу не место в военном деле. Мы построили империю на трех континентах, потому что держали их подальше! Торговцы – стервятники на войне, и хоть кажется, что их клювы улыбаются, но поверьте мне, это просто клювы.
Он замолчал, истощив словарный запас, и сделал знак Спруту, который шагнул вперед с жесткой улыбкой; нравилось дураку играть роль бравого, как сейчас принято было говорить («У летерийцев мастер-сержанты; а у нас, малазанцев, бравые сержанты, и повторяйте это скалясь, парни, и не болтайте почем зря» – так говорил Рутан Гудд, и вот он-то, сразу решил Битум, настоящий солдат).
Спрут, широкий и плотный, идеально подходил для этой роли. Шире в плечах, чем Битум, но короче на полголовы, а значит, Битум подходил еще лучше. Ни один из этих игрушечных солдатиков и в подметки не годится ни одному малазанцу – вот ужасная правда. Мягкотелые.
– Эта бригада, – громко и презрительно вещал Спрут, – только зря место занимает! – Он помолчал, в упор глядя на лица, медленно каменеющие под натиском.
Пора бы уже. Битум следил за ними, зацепившись большими пальцами за оружейный ремень.
– Да, – продолжал Спрут, – наслушался я ваших пьяных историй… – Он говорил таким тоном, будто приглашал их за свой столик: с пониманием, с мудростью и почти… с сочувствием. – И да, сам насмотрелся вашего свинства, которое тут называют магией. Никакой дисциплины, никакой утонченности – грубая сила без всякой мысли. И для всех вас битва означает пожирание грязи, а на поле боя сотни погибают ни за что. Ваши маги превратили войну в несчастную бесполезную шутку… – он развернулся и подошел к одному из солдат, нос к носу. – Вот ты! Сколько раз бригада теряла пятьдесят процентов состава или больше в обычном бою?
Солдат – и выбор Спрута был удачен – почти оскалился.
– Семь раз, бравый сержант!
– А семьдесят пять процентов состава?
– Четыре, бравый сержант!
– А девяносто?
– Однажды, бравый сержант! Только не девяносто, а сто процентов, бравый сержант.
У Спрута отвисла челюсть.
– Сто?
– Так точно, бравый сержант!
– Потеряли всех до последнего солдата?
– Так точно, бравый сержант!
Спрут придвинулся еще ближе; лицо побагровело. Он проревел:
– И вам ни разу не пришло в голову – ни одному, – что лучше перебить ваших магов в самом начале битвы?
