Я могу говорить, но неслышной музыкой,Как река, бегущая вечером по гальке,Как серенады, слышимые в торфянике весной,Как тихий дождик, капающий с ветви ясеня в озеро,Как водопады летом и радуги над скалами,Как тихая колыбельная, сокрытая в тиши Веллспринга.
Нескольких месяцев хватило на то, чтобы превратить озеро рождения в могилу и написать совсем другую историю.
Ровно восемь часов утра. Я проснулась уже давно и теперь наблюдала за тем, как шустрый рыжий лис с важным видом бежал вдоль живой изгороди. Теперь никто уже не охотится. Дробовики остались в прошлом. Даже стук открывающейся двери амбара не заставил животное пуститься наутек. Лис оглянулся и неспешно потрусил к лесному лабиринту вдали. В поле моего зрения попал Третий, за ним шел Мальчишка. Натянув свитер, я сбежала вниз по лестнице. Страх и надежда, как всегда, боролись, разрываясь между противоречивыми предположениями.
Мальчишка и Третий уже были на кухне. Складки на брюках Мальчишки выглядели прямее, а пряжка ремня сверкала ярче, чем обычно. Третий даже не снял с головы фуражку. Он сделал знак Мальчишке говорить, и тот не похожим на свой голосом сообщил то, чего я больше всего боялась: меня ограничили в перемещениях пределами дома. Не было нужды выяснять причину, но Третий приказал Мальчишке продолжать.
– Первоначальные условия в соответствии с Законом о домашнем аресте, раздел третий, параграф шестой… Если кто-то…
– Язык, солдат, что за язык! В таком случае прочти отсюда, если не можешь выражаться как военный, а мямлишь, как гражданский.
Третий протянул Мальчишке распечатку с выделенными маркером абзацами. Тот принялся зачитывать текст, а сержант оперся локтями о стол.
– «В случае, если старший офицер при исполнении, либо в случае его отсутствия лицо, временно исполняющее обязанности старшего офицера, либо любой другой офицер, исполняющий эти обязанности в качестве части своих обязанностей в соответствии с Законом о военной службе (дополнение о чрезвычайной положении, вызванном засухой), гласящем, что офицер или солдат вооруженных сил, либо территориальных формирований, либо призванный в соответствии с Законом о наборе на действительную службу Ее Величества в связи с чрезвычайным положением, вызванным засухой…»
– Ради бога! – Я попыталась выйти из кухни и вернуться к себе в спальню, но Третий преградил мне путь:
– Никуда вы не пойдете!
– Убирайся! Я буду делать то, что хочу!
Я попыталась проскользнуть мимо, надеясь, что Третий не применит физическую силу, но я заблуждалась. Он схватил меня за руку, заломил ее за спину и силой заставил усесться на стул. Третий излишне долго сжимал мою руку.
– Мило. Вижу, что ты имел в виду, Мальчишка.
– Вы не имеете права!
Мальчишка даже не взглянул мне в глаза. Третий отпустил меня с таким видом, словно имел дело с больной, страдающей заразной болезнью.
– Рут! В этом и заключается ваша беда. Вы забыли, что являетесь заключенной правительства ее величества. Вас судили и признали виновной в серьезных преступлениях. В годину народной беды вы злоупотребляли водными запасами в личных целях. А еще вас подозревают в убийстве внука…
– Это неправда!
– Вы находитесь под домашним арестом, и вы не вправе, повторяю, не вправе делать все, что вам заблагорассудится. В этом весь смысл заключения. Преступников запирают, а граждане могут спокойно спать в своих постелях. Солдат! Продолжайте зачитывать заключенной измененные условия и правила ее содержания под домашним арестом.
В голосе Мальчишки не звучало ничего такого, из чего можно было бы заключить, что передо мной живой человек. Прямо беспилотный дрон, а не личность. Когда они ушли, я приняла душ, стараясь смыть невидимые следы пальцев Третьего на моем запястье. Идти я никуда не могла.
