История про любовь, рассказанная Жанной Фриске…
Лена. Лене чуть больше лет, чем певице Глюкозе, то есть немного, но достаточно, чтобы уже несколько лет работать на таможне, любить тихие воскресенья и шуршание газет.
В воскресенье ей позвонил А., ее первый муж, сказал, что звонит просто узнать, как ей живется-можется.
Не то чтобы она к звонку отнеслась безразлично, но энтузиазма точно не было. Они были восхитительно молоды, было и хорошее, и плохое, продержались вместе год, который длился вечность. Такая же вечность прошла с тех пор, и она вспомнила только, что он поздно вставал и мечтал писать сценарии.
Боже, кажется, целая жизнь прошла, да не одна, а все десять, и если начистоту, в том браке плохого было больше, в нем просто не было смысла, он был пустой.
Это все мама и подруги, они говорили, что лучше парня не найти, редко пьет и безобидный, сами при этом повыходили за пьющих и обижающих (подруги все развелись), она подумала: почему нет – и полетела в эту крутящуюся воронку.
Правда, мама и папа не знали, что их дочь к моменту заключения матримониального союза, будучи существом избыточной пубертатной активности, уже дважды познала большую любовь. Один сделал ее женщиной и сами знаете, второй был женатиком, ну, сами знаете.
Она поехала учиться в чужой город, появился Он, по сравнению с другими – Ален Делон, начитанный, матом ругался редко-редко, какой может быть разговор.
Но разговор был. Она не очень горела, еще успеется, но он все говорил и говорил, что надо, что любит, с родителями познакомил, вот так. И она сказала «да».
Ее родители были в восторге: как же, первый парень, да славный какой, не растлил, добивался, культурный, на «Вы». Надо же, как повезло дочери, совет да любовь.
Жить решили по первости у нее, и он сразу оккупировал ее личное пространство (сейчас бы она сказала: отобрал жизнь). Она чувствовала, что ей недостает воздуха, но была покойна, как покойница, потому что он с первого дня, с первой минуты подмял ее, смял. Она даже не старалась, когда он, например, нудел про вредоносность курения, возражать ему, чтоб перестал, что сама все знает; так, намекала несколько раз, чтобы заткнулся, негромко.
Машину, которую им подарили ее родители, он водил так же, как занимался с ней любовью: педаль сразу втаптывал в пол и так и оставался на пятой передаче. И ездить с ним, и заниматься любовью ей было равно неприятно, но она сносила все.
Он был примером беспримерного ослиного упрямства, и она после некоторых неудачных попыток оспорить его глупости и на это махнула рукой.
Когда однажды она сделала замечание, что необязательно быть таким чистоплюем, чтобы по полтора часа занимать ванную (она еще сказала «нарцисс»), он посмотрел на нее так, словно у нее из ушей выползали крабы, а из ноздрей змеи. «Другая бы ноги целовала», – бросил. Она чувствовала себя несвободной, все меньше хотела чувствовать себя единым с ним целым, апофеозом отчуждения стал отпуск в горах, где он каждый вечер брался горланить любимого ею Бродского на самодельные мотивчики. И тогда она почувствовала отвращение к каждой его клетке, а он снова и снова блеял.
