Вторая – та, которую избрал, —Нетоптаной травою привлекала.Примять ее – цель выше всех похвал,Хоть тех, кто здесь когда-то путь пытал,Она сама изрядно потоптала.И обе выстилали шаг листвой —И выбор, всю печаль его, смягчали.Неизбранная, час пробьет и твой!Но, помня, как извилист путь любой,Я на развилку, знал, вернусь едва ли.[60]
3
В третий раз Фрост явился вновь на рассвете. Все так же, проникая сквозь тонкие шторы, в окна сочился серенький свет, возвещая холодное утро. Осень уже отцвела. Природа замерла, захирела, готовая принять зимний обморочный сон. Любе приходилось просыпаться засветло. Прищурив опухшие со сна веки, она тянулась за будильником. Шесть утра. Пора вылезать из теплой постели, оставлять под одеялом беззаботно похрапывающего мужа, тащиться в ванную, вставать под горячие струи. Тут-то ей и явился Фрост. Он вошел в спальню через дверь. Обычным способом – не материализовался из облака, но встал на пороге словно долгожданный гость. На нем был шелковый халат. Из-под халата выглядывали брюки – домашний образ джентльмена. Люба была очарована. Но испугалась, почти возмутилась:
– Что вы здесь делаете? Это моя спальня! А вдруг муж проснется?
– И что? Ведь вы меня ждали? К тому же, вы думаете, он сможет меня увидеть?
– Но я-то вас вижу!
– А что, у вас с ним такая близость? Ему дано лицезреть ваши видения?
Сказано это было несколько надменно. Или язвительно?
– Какие видения? Ах, вы…
Тут Люба окончательно проснулась, горячего душа не понадобилось.
– Вы будете пить кофе? – спросила она любезно. В конце концов, если он призрак, это не означает, что обращаться с ним надо без подобающего ему уважения.
– Непременно, – ответил Поэт и улыбнулся.
Люба тоже растянула рот в улыбке.
– Подождите, – сказала она, – я сначала освежусь.
«Похоже, моя речь приобретает устаревшие фростовские интонации. А может, это обороты из прежней жизни, из его времени? Или мое собственное восприятие, полученное из книг, фильмов? Откуда иначе мне знать, как звучала речь в те времена?» В голову пришло, что ей совершенно не известно, так ли выражался истинный поэт Фрост. Впрочем, говорил-то он по-английски… Пил ли он кофе? Впрочем, в Америке все пьют кофе…
Люба выскользнула из-под одеяла (Фрост деликатно отвернулся), поспешно накинула халат. Нет, не ежедневный тяжеленный, несвежий махровый балахон, а длинный, элегантный, шелковый – холодно, но прилично. Утренний туалет пришлось совершать в темноте, при закрытых шторах, впопыхах. Она боялась, что Фрост исчезнет или зайдет в ванну, даже заперлась на защелку, чего в семье никто не делал. В этом доме не страдали чрезмерной щепетильностью. Здесь по утрам ходили нагишом, издавали неаппетитные звуки – результат взаимного комфорта или безразличия: спутник долгих браков, бич супружеской жизни. Она торопилась, боялась, что проснется муж, что редкий шанс испарится, а призрак ускользнет. Откуда знала, что это призрак? Да и как (в который раз возникает один и тот же вопрос) – как она признала в нем Фроста?
