Чувство, здесь передаваемое, равно далеко отстоит и от отчаянной надежды на «могилу в воздушном пространстве», прозвучавшую у Целана в «Фуге смерти», и от духа прогресса (и довлеющей «чистой совести» в отношении прошлого), ставшего топливом немецкого «экономического чуда».
Глава 6. Последствия латентности
В 1950-х годах Западный (капиталистический) и Восточный (коммунистический) блоки оформились окончательно и разделили карту планеты между собою – как если бы играли в шахматы. Игру эту, конечно, сопровождало реальное политическое напряжение, временами разражавшееся военной конфронтацией (однако без того, чтобы превращаться в Третью мировую войну с ядерным оружием). В то же самое время мировое население все более отдалялось от опыта, еще недавно считавшегося самым страшным опытом в истории. И самой значительной разницей между периодом после 1945 года и периодом после Первой мировой войны стала легкость – или казавшаяся легкость, – с которой можно было оставить прошлое позади, и не только интеллектуально.
Три предыдущие главы описали целый веер культурных ситуаций в десятилетие после Второй мировой войны как разные стороны Stimmung’а данного периода. И прежде чем обратиться к периоду, который соединяет послевоенные десятилетия и XXI век (о чем пойдет речь в следующей и заключительной главах), я хотел бы суммировать и синтезировать то, что мы смогли обнаружить и рассмотреть, в более абстрактных, то есть в концептуально более структурированных терминах. Три наблюдения кажутся мне абсолютно фундаментальными. Во-первых, несмотря на очевидные местные различия, вполне возможно – и, вероятно, даже важно – понять мир после Второй мировой войны как «ситуацию глобализма» avant la lettre. Западный и Восточный блоки, нации победившие и проигравшие и, что особенно любопытно, даже некоторые страны, которые не слишком активно участвовали в военных операциях (в частности, Бразилия и Испания), все стали частью поразительно гомогенной, очевидно «глобальной» сети вызовов, тревог и путей решения. (Стоит ли говорить, что такие общие вызовы, тревоги и пути решения возникли и были встречены так, как это было специфично в каждом отдельном культурном ареале.) И я бы хотел даже сделать эмпирическое утверждение: все три конфигурации, что были представлены в трех предыдущих главах, – это и есть то, что формирует глобальную культурную сеть в ее специфических исторических контурах. Несмотря на весь прогресс и все перемены, которые могли произойти в этот промежуток времени, эта глобальная сеть сохранила свои основные очертания до сего дня – то серое наследие прошлого, которое встречаешь постоянно, даже если никогда не видишь его со всей ясностью. Другими словами, это наследие, кажется, снизошло на наше настоящее и в то же время оно частично его формирует; оно преследует нас даже если – или именно потому, что – мы только смутно способны почувствовать принимаемую им форму и очень редко встречаемся с ней напрямую. Статус и параметры «субъективности», например, то есть природа ключевой фигуры отношения к самому себе, самореференции у западного «человека» так и не стала объектом более ясного понимания по сравнению с тем, что было найдено для нее в феноменологии, вызвавшейся определить ее после 1900 года. Наоборот, это понятие со временем становилось все более проблематичным.
