Глава двадцать пятая
Пустоши
Архангел Мудрости стоял на бескрайней каменной равнине, пыльной и потрескавшейся. Руки его были скованы шипастыми кандалами, которые пронзали тело, отчего кровь горячими струйками стекала по ребрам. Он был обнажен, его смертная плоть сморщилась и обвисла, побледнев до мраморно-голубого оттенка.
Ангелы окружили его и алтарь, на котором лежал ребенок.
Было очевидно, что это мальчик, хотя определить его возраст было трудно. Его запястья и лодыжки пронзали шипы, пригвоздившие ребенка к черному камню, он был обескровлен и бледен, точно алебастровая статуя. Мальчик был человеком, и Тираэль чувствовал, что знаком с ним, хотя и не понимал, зачем он здесь.
Архангел огляделся, пытаясь сквозь лес неподвижно застывших и холодных ангелов разглядеть удвоенный карательный отряд, высланный специально, чтобы засвидетельствовать смерть мальчика. За ними Тираэль видел остатки Заводей Мудрости, рассыпавшиеся в прах. Это были Небеса, но уже не те, что прежде; некогда родной для Тираэля мир, теперь увиденный глазами незнакомца.
Кто-то толкнул его вперед. Он споткнулся и чуть не упал на колени. На мгновение Тираэль обернулся, и этого оказалось достаточно, чтобы увидеть прямо у себя за спиной Империя, с ног до головы забрызганного кровью. Архангел Доблести взмахнул мечом. Палачи хотели, чтобы Тираэль смотрел на мальчика, видел, что с ним сделали.
Из потрескавшейся земли под алтарем показались черные щупальца. Они скользили вверх по склону черной горы, прижимаясь к ее сверкающим граням, испуская пульсации кровавого, пылающего света. Щупальца обвились вокруг мальчика, и когда они заняли свое место, ребенок открыл глаза.
В нем действительно было что-то знакомое. Тираэль придвинулся ближе, чиркая по камням своими шипастыми кандалами, чувствуя собственную наготу и взгляды наблюдавших за ним ангелов. Он взглянул на лицо Джейкоба. Глаза нефалема были широко распахнуты от боли, а рот открыт, словно он хотел закричать именно в тот момент, когда извивающаяся черная нить проскользнула в его горло. Джейкоб выгнулся, корчась в агонии, а путы Тираэля растворились в камне. Архангел Мудрости посмотрел вниз: в окровавленных руках он держал молот и шип, который приставил к груди Джейкоба.
Когда он вновь поднял глаза, лицо нефалема изменилось, и архангел обнаружил, что смотрит в свои собственные глаза.
* * *
Тираэль резко выпрямился на соломенном матрасе; кожу его покрывала испарина. Через окно в комнату сочился слабый серый свет – над Вестмаршем вставало утро. Сон цеплялся за архангела, точно паутина, боль в голове усиливалась от образа маленького Джейкоба, распростертого на черном алтаре, и его собственного лица на плите.
«Смерть придет за всеми вами, и явится она на темных крыльях».
В тишине раннего рассвета Тираэль страшился предательства собственного разума. Он боялся, что у него не хватит сил провести этих людей сквозь ослепляющий свет. На этой неделе они продолжат свои приготовления, которые завершатся пробной вылазкой за пределы Санктуария. Тираэль описал некоторые опасности, с которыми могут столкнуться нефалемы, но он должен дать им возможность прочувствовать их на собственной шкуре. Это единственный выход, а времени мало.
Они зашли слишком далеко, чтобы повернуть назад.
Он посмотрел на остальных в комнате. Каллен и Томас мирно спали, а кровать монаха пустовала, как и каждое утро с тех пор, как они сняли комнаты в «Оскалившемся псе». Казалось, Микулов вовсе не нуждается во сне, но он всегда возвращался откуда-то совершенно спокойным, отдохнувшим и словно бы посвежевшим.
