из “Трактата о волшебном народе Эйона и Ксанда” Баррик Эддон.
Что за странное, странное имя. Лёжа в темноте, Киннитан всё твердила и твердила его про себя, и никак не могла понять, отчего оно так привязалось к ней и непрестанно повторяется в мыслях, как слова молитв, которым научил её в детстве отец.
Баррик. Баррик Эддон. Баррик…
А потом все события сна всплыли в памяти. Она попыталась сесть, но руки и ноги маленького Голубя, разметавшегося рядом, переплелись с её, и высвободиться, не потревожив сон мальчика, было бы очень трудно.
Что оно значило, это видение? Юноша с огненно-рыжими волосами уже не раз являлся ей в снах, но в этот, последний, всё было иначе: хотя Киннитан и не помнила всего, что они сказали друг другу, зато помнила, что во сне они разговаривали будто бы по-настоящему. Но за что боги наградили её таким подарком, если это и вправду был подарок? Что они хотели этим сказать? Если это видение было послано священными пчёлами Золотого улья Нушаша, которым она когда-то служила, то разве не должен был вместо него явиться ей кто-то из прежних друзей, вроде Дьюни? Почему вдруг какой-то северный юноша, которого она никогда не знала и даже не видела в реальной жизни?
И всё же она не могла выбросить Баррика Эддона из головы — и не только потому, что наконец узнала его имя. Киннитан проникалась его отчаянием, как своим собственным — его она ощущала не так, как несчастье Голубя, а так, словно она и вправду могла постичь душу незнакомца, будто в них двоих неведомым образом текла единая кровь. Но такое, конечно, было невозможно…
Киннитан почувствовала, как Голубь вновь заворочался во сне, и уставилась в темноту. Она не знала даже, ночь сейчас или утро — в каюте не было окон, а шум, производимый командой, ничего ей не говорил: девушка ещё не настолько изучила корабельный распорядок, чтобы различать время по голосам и звону судового колокола.
Как же она тосковала по свету! Матросы не давали ей лампу из боязни, что она подожжёт себя — какая глупость! Киннитан не слишком беспокоилась о собственной жизни — и с радостью бы с ней рассталась, окажись это единственным способом вырваться из лап Сулеписа, — но никогда не стала бы жертвовать мальчиком, пока оставалась хоть слабая надежда спасти его.
А свеча или лампа всё же помогли бы скоротать тягостно бесконечные ночные часы. Уснуть ей удавалось лишь ненадолго (зато Голубь, казалось, мог спать когда и сколько угодно), и Киннитан совершенно не возражала бы, если б могла, лёжа с открытыми глазами, что-нибудь рассматривать. А лучше того — почитать: Баз’у Джева или другую поэзию — что угодно, лишь бы отвлечься от происходящего вокруг. Но ничего подобного она не получит — по крайней мере, пока это зависит от их похитителя. Он жесток и умён, и, похоже, напрочь лишён сердца. Киннитан перепробовала всё: невинность, игривость, детский ужас — ничто не тронуло его. Как могла она надеяться перехитрить такого человека — словно высеченного из холодного камня? Но и сдаваться было нельзя.
Свет. Самые обыденные вещи, когда не можешь получить их, обретают вдруг огромную важность. Свет. Что-нибудь почитать. Свобода ходить, где вздумается. Свобода от страха быть растерзанной и убитой, оказавшись в руках безумного властелина. Дары, о которых имеющие их едва ли задумываются — а для Киннитан стоящие всего золота мира.
Эх, вот бы сейчас у неё была лампа!
И тут девушку осенило — идея, пришедшая ей на ум, пугала до дрожи, но выкинуть её из головы уже не получалось. Голубь застонал во сне и сжал её руку, как будто почувствовал, о чём она думает, но Киннитан едва обратила на это внимание. Корабль покачивался на якоре, доски палубы тихонько поскрипывали; мальчик крепко цеплялся за девушку во сне, а она лежала в тёмной каюте и обдумывала план их бегства — или же смерти.
