Sed semel insanivimus omnes[4].
Глава 18. Семья и долг
Дафна стояла в центре комнаты, облокотившись о заключенное в стеклянную оправу дерево и молча наблюдая за тем, что творится в ее доме. То и дело мельтеша перед глазами, Шандар гремел грязной посудой, которую безуспешно надеялся унести всю разом. Каждый раз, когда нагромождение тарелок и кружек было собрано в неказистую пирамиду, какая-нибудь ложка или блюдце падали, круша всю конструкцию.
«Если бы в его распоряжении оказалась обычная земная утварь, — вскоре поняла Даф, закатив глаза, когда очередная тарелка подкатилась к ее ногам, — мой зал бы уже давно превратился в кладбище фарфора».
Лир тем временем расхаживал по комнате, скрестив на груди руки и периодически бросая косые взгляды на диван, где сидели Аня, Никк и та, кто называла себя матерью землянки.
Хотя почему же называла? Даже если бы Даф просто увидела женщину на улице, то ни за что не прошла бы мимо: Ева была похожа на свою дочь (или правильнее сказать, Аня на свою мать?) как две капли воды, как два кристалла, выплавленных из одной эссенции. Словно перед Дафной и вовсе сидел один человек, только две его версии из разных временных отрезков, представшие по мистическому стечению обстоятельств друг перед другом.
Те же чернильно-черные волосы обрамляли лицо Евы, и точно, как у Ани, одна прядка постоянно выбивалась из-за уха, а женщина ее поправляла легким, мимолетным движением, как, сама того не замечая, делала это землянка. Те же зелено-серые глаза внимательно изучали комнату, а затем останавливались на дочери, и та же любознательная улыбка украшала тогда уголки Евиных губ.
— Я и не знала, что люди могут быть так похожи, — шепнула Даф Лиру, когда тот, задумчиво барабаня пальцами по предплечью, проходил мимо.
— Так уж похожи, — отчего-то еще больше помрачнев, отозвался тот и снова покосился на воссоединившуюся семью.
В коридоре зашуршали шаги, появился Тейн со стаканом воды в руках. Наградив собирающего кружки Шана саркастичной усмешкой, он перешагнул через гору посуды, протянул воду Еве, а сам плюхнулся в круглое кресло, стоящее чуть поодаль.
— Спасибо, — поблагодарила его женщина. Рукава ее шифоновой блузки колыхались в такт жестам и выделяли острые плечи, делая мать Ани в глазах Даф схожей с древнегреческими изваяниями, в одеждах которых скульпторы прошлого старательно высекали каждую складку.
— …а потом мы узнали, что «Книга Судеб» и правда дает предсказания! — переполняемая энтузиазмом, продолжала тараторить Аня. — Если до нее дотронуться, на страницах появляются строки, которые…
— Так как, вы сказали, — бесцеремонно оборвал их беседу Лир, — вы очутились в этом… как его… Кнассе?
— Кноссе, — поправил Никк.
Ева моргнула, растерянно уставившись на Хэллхейта, потом сделала глоток воды и, посмотрев на улыбающуюся ей Аню, как ни в чем не бывало продолжила:
— Как я сказала, карта привела меня туда.
— Та самая, которая указывала дорогу в Пайтити? — не скрывая ноток подозрительности в голосе, продолжал напирать Лир. — Вы шли в Южную Америку и случайно забрели в Грецию на двенадцать лет?
— Лир! — одарила его укоризненным взглядом Аня.
— Ничего, ничего, — Ева положила руку дочери на плечо. — Я все еще немного ошарашена произошедшим, но вполне могу рассказать всю историю еще раз, если это необходимо.
Когда мать дотронулась до Ани, юная землянка едва заметно, даже для зоркого глаза Даф, отстранилась. Сделала это скорее механически, чем специально, потому что почти сразу же на лице дочери появилась виноватая полуулыбка, и она придвинулась даже ближе к Еве, чем сидела до этого.
