Ознакомительная версия. Доступно 21 страниц из 104
Все, что произошло затем, произошло столь быстро, что рассказ об этом занимает впятеро больше времени.
Тощий командир лаял, размахивая парабеллумом:
— Хайнц, обыщи старика и девку! Вилли, проверь машину! Фриц, держи медведя на мушке! Рыпнется стреляй по ногам!
Долговязый парень Хайнц перекинул ногу через переднюю луку, соскользнул с седла, оправив ремни, двинулся к нам с карабином в руках. Шоно, играющий низложенного короля Лира, прошептал по-русски: «Мой — верховой. Этот — ваш. Когда начнется, постарайтесь отвлечь его хотя бы на несколько секунд».
Хайнц, симпатичный мальчишка, подошел к Шоно, развернул лицом к капоту и, закинув винтовку на плечо, приступил к обыску, не сводя с меня льдисто-лазоревых глаз. Его большой — на вырост — кадык ходил ходуном. Скользнув взглядом вниз по рукаву с эмблемой — серебряная подкова в черном ромбе, — я увидела, как дрожат его пальцы. У самой же тряслось все внутри. Плечом я ощущала горячее, влажное дыхание лошади, спиной — жгуче — точку, в которую целился всадник.
Шоно смотрел исподлобья поверх моего плеча, как обыскивают Беэра и Марти. В какой-то момент взгляд его заострился, и он прошептал: «Внимание!» В тот же миг сзади раздалось утробное рычание, которое тотчас перекрыл истошный вопль. Хлестнул выстрел — второй — третий.
Я не слышала, что выкрикнул Шоно, неправдоподобно легко с места взлетая на капот. В мозгу что-то лопнуло и зазвенело, время сгустилось в патоку. Человек передо мной перестал быть смазливым мальчиком в форме — он превратился в препятствие на пути к Марти. И я ударила заученным движением — кончиками пальцев сбоку в не по возрасту большой кадык. Метнулась за спину эсэсовца, сорвала с его плеча карабин, ткнула что было силы прикладом в основание шеи. Краем глаза успела заметить Шоно, поднимающегося с неподвижного тела спешенного всадника, увернулась от копыт, кинулась вправо к Марти и застыла от невероятного зрелища — летящего вверх тормашками коня вместе с наездником. Из-за поверженного наземь животного показался Беэр. Его свирепое лицо было залито кровью, ни дать ни взять воплощенный ас Тор с ручищами-молотами. Громобой с поразительной ловкостью и скоростью развернулся и смахнул с седла, точно пушинку, последнего нациста, который тщетно пытался совладать с беснующейся лошадью.
Лишь тогда, замирая от страха, я решилась посмотреть на Марти.
Он стоял на коленях и раскачивался, окровавленными руками прижимая к груди, словно баюкал, огромную мягкую игрушку. Глаза его были закрыты. Наверное, чтобы не видеть жутко вытаращенных глаз валяющегося рядом трупа с перегрызенным горлом.
Докхи жил еще с четверть часа. Потом задрожал, пискнул — совершенно по-птичьи — и затих.
Беэр плакал тихо и страшно, размазывая слезы по кроваво-черному лицу. Лоб его был рассечен копытом.
Шоно подошел, траурно-торжественный, как похоронный агент, и принялся обрабатывать рану. Сообщил, что остались в живых только трое из нападавших. Застреливший Докхи унтершарфюрер задавлен насмерть собственным конем, а третий… — Старик посмотрел странным взглядом на мои руки и сказал: «Это карма».
И тут меня вывернуло наизнанку.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
— У меня с кавалерией давние счеты, — Беэр воткнул саперную лопатку в землю и стал раскуривать огрызок сигары. — С тех самых пор, как в девятьсот пятом на Фонтане казак нагайкой лупцевал. Тогда же один бывалый из каторжан учил: лошадку по ноздрям от всей души хлобыстни, а как она плясать пойдеть, тут и стягавай с ее казака. — Он снова принялся копать, мощными отвесными ударами перерубая корни кустарника. По-русски принстонский профессор-палеограф говорил распевно, с простонародными интонациями. — На войне мне один раз пригодилось, а второй раз — схлопотал ятаганом по башке. Джигит оказался ловкий, нынешнему не чета. А вообще, свезло нам сегодня. Попадись нам опытные, они бы сперва нас всех положили, а потом стали бы разбираться, что к чему. И Докхи, конечно…
— Положили, в смысле — убили? — Вера клацнула зубами. Несмотря на жаркое утро, ее знобило.
— Нет, убить бы не убили. Им же приказано нас живьем брать. А вот покалечить могли запросто. Кавалерист против пешего — это страшная штука. Нет, я лошадей-то люблю. Но без зверя сверху. — Великан промерил лопаткой вырытую яму, отложил инструмент в сторону и глубоко вздохнул: — Вот, брат Докхи, твой последний окопчик. Верите ли, приходилось мне товарищей хоронить, а вот чтоб так больно сердцу…
Он замолчал. Вера не нашлась, что сказать. Беэр, впрочем, и не ожидал от нее слов.
— Я ведь этому ихнему фюреру шею-то сломал по злобе за собачку. Но не только. Он на меня сразу выставился и говорит: «Ду бист шмуциг юд».[58]С ходу вычислил, морда нацистская. Ну, а я ему и ответил, мол, куш а бэр унтерн фартэх.[59]Он наехал на меня и сапогом в лицо. А я у второго на мушке… Тут как раз Докхи выскочил и парня к земле придавил. Фюрер от меня отвлекся и стал садить в него из пистолета. Когда в первый раз попал, Докхи того и грызть начал, не раньше. Марти своего мигом уложил, а я лошади, что позади, хлестнул по мордасам и на фюрера налетел. В такой аффектации пребывал, что аж коня на воздух поднял, что твой Самсон Засс. Вы, небось, и не слыхали про такого…
— Отчего же? Слышала в детстве.
— А я видел. В Лондоне. Только он росточком вдвое меньше меня будет. Да. Вот, значит, как. Погорячились мы с вами, Верочка. Ну, на то она и война… Любой из нас мог, как Докхи… А вы молодец. Мы, конечно, знали, что вы — необычная женщина…
— Я обычная русская женщина. Которой положено останавливать на скаку коней и входить в горящие избы.
— В каком смысле, простите? — Беэр попытался поднять бровь и сморщился от боли.
— Это из одного стихотворения.
— Э… Пушкина? — с надеждой в голосе спросил Беэр.
— Некрасова, Мотя, Некрасова, — укоризненно произнес поднимающийся на пригорок Шоно. — Я всегда подозревал, что из гимназии тебя-таки выперли.
— Primo,[60]я всегда предпочитаю уходить до того, как меня вознамерятся выгнать… — начал оправдываться великан.
— Как тогда, в Сингапуре? — прищурился Шоно.
— Это удар ниже пояса. Впрочем, тебе выше все одно не дотянуться, — парировал Беэр. — Secundo,[61]я не люблю поэзии. Ты ведь прекрасно знаешь, почему. В школе я всерьез прислушивался лишь к преподавателю гимнастики Людвигу Игнатьевичу Прауссу. Он единственный учил нас чему-то полезному.
— Ну, не знаю, не знаю. Нас в гимназии обучали упражнениям на коне, а не под конем, — ядовито заметил Шоно. — Оно, конечно, не столь эффектно, но ничуть не менее эффективно.
Ознакомительная версия. Доступно 21 страниц из 104
