Нет, мера есть долготерпенью,Бесстыдству также мера есть!..Клянусь его венчанной тенью,Не все же можно перенесть!И как не грянет отовсюдуОдин всеобщий клич тоски:Прочь, прочь австрийского ИудуОт Гробовой его доски!Прочь с их предательским лобзаньем,И весь апостольский их родБудь заклеймен одним прозваньем:Искариот, Искариот!
То обедня по случаю дня рождения великого князя Александра Александровича, то всенощная с воздвижением креста, то обедня при выносе тела императора, то холодный прием у Александра Второго эрцгерцога Австрийского, то двухчасовая погребальная процессия с телом императора, прошедшая через Адмиралтейскую площадь, Новый бульвар, Новый Николаевский мост, вступила на первую линию Васильевского острова и через Тучков мост вступила в Петропавловскую крепость…
И лишь изредка Анна Федоровна узнала о том, что пишут английские, французские, австрийские газеты: все газеты по-разному откликнулись на смерть императора и на выступления Александра Второго, в которых увидели ноты примирения. Удивила одна газета, в которой предполагалось, что молодая императрица чем-то похожа на Екатерину Вторую, она умна, ее тонкий ум, чуткий и проницательный, вполне может быть использован в управлении Россией. Но ничего подобного не случится, думала Анна Федоровна, Екатерина Вторая была не столько умной женщиной, сколько гениальным мужчиной, она влияла на людей, направляла их, управляла ими, и этими неоценимыми свойствами она удовлетворяла свое огромное честолюбие. А Мария Александровна – человек внутренней жизни, душевной и умственной, она не может влиять на людей… Она создана для дома, для детей, для своего окружения…
Вскоре ночь 18 февраля, которая навсегда разрушила чувство прочности в жизни, эти дни тоски и ужаса, когда на ее глазах вместе с жизнью одного человека рухнул целый порядок вещей, такой реальный и неизменный, когда она впервые поняла реальность смерти, – эти дни изменили все ее внутреннее существо, стала отдаленным воспоминанием, на смену этим дням приходили все новые и новые обстоятельства.
Анна очень многое узнавала из светской и царской жизни, ходили слухи об отравлении Николая Первого, рассказывали подробности этой истории, будто сам император приказал дать ему сильный яд, он не может выдержать такого позора с внешней политикой, с Севастополем, с армией, оказавшейся совсем не той, которую он формировал своими парадами и муштрой, вот и приказал… Много было разговоров о конференции в Вене, там собирались, обсуждали, что-то принимали, что-то отвергали, вновь собирались, вновь уходили ни с чем. Австрийский император и французский император стали добрее, ласковее с Александром Вторым, из Вены шли от князя Александра Михайловича Горчакова хорошие известия, надо быть только терпеливым, не ронять достоинства и чести великого государства, в чем-то можно уступить, в каких-то мелочах… Ход переговоров на конференции держится в величайшей тайне, но слухи в царском окружении постоянно просачиваются и становятся гласностью в узком кругу. Анна Федоровна многое передавала отцу… Но как его теперь называть – дипломатом, занимавшим скромное место в министерстве, или поэтом, о котором Николай Некрасов, издатель «Современника», написал статью как о выдающемся поэте, напечатал его первую книгу стихотворений, в которой собраны замечательные стихи, сравнивает Тютчева с известными поэтами, дескать, он продолжает лучшие традиции русской национальной литературы… А как ей быть, зная о Елене Денисьевой, которая родила недавно дочь и тем еще больше привязала к себе Федора Тютчева, и зная о привязанности отца к Эрнестине Федоровне, в ней он видел выдержанность и серьезность, а в Елене страстный и увлекающийся характер, бурный и ужасный в своих проявлениях, как ей быть – она не знала, но подробно рассказывала отцу о всех дворцовых слухах и суждениях, рассказывала о Севастополе, который, отбив очередной штурм союзников, залечивал свои раны, о переезде в Петергоф, который очень не любила, где все жители, начиная от царской фамилии, делали вид, что все они живут простой сельской жизнью, не связанной этикетом дворцовых приемов… 8 июня Анна Тютчева записала в своем дневнике: «Императрица позвала меня к чаю. Когда я вошла, государь воскликнул: «Добрые вести! Мы только что получили по телеграфу известие, что 6-го, после страшной бомбардировки, неприятель штурмовал 2, 3 и 4-ю батареи и Корниловский бастион, но был отбит с огромными потерями. Героизм наших войск дошел до высочайших пределов. Других подробностей не ведаю, так как депеша передана по телеграфу». Лицо государя сияло радостью, императрица была очень красива, что с ней бывает при сильных волнениях. Весь вечер говорили только об этом деле. Радость делала их экспансивными, их, которых мы за последнее время видели всегда такими молчаливыми. Государь сказал: «Как мой отец был бы счастлив! Получив депешу, я говорил себе: «Ах, почему он не здесь!»
Я мысленно молила Бога, чтобы он дал им радость и избавил их от неудач, которых, увы, нельзя не предвидеть. Неприятельский флот стоит перед Кронштадтом и так близко, что вчера с Бронной горы государь мог разглядеть людей на палубах. Эту ночь государь проводит в Ораниенбауме. Бомбардировка ожидается с часу на час».
