Дней бык пег. Медленна лет арба. Наш бог бег. Сердце наш барабан.[177]
Пусть его, лишь бы хвастаться не начал… накаркал!
Яков развернулся боком, свесил одну ногу внутрь пролетки и, состроив на лице упрямую мину, разразился неожиданно длинной жалобой:
— Снова, я снова сбежал с акта![178] Ах, как Борис меня стыдил в двадцать пятом за малодушие с чертовым Мирбахом! Обидел он меня тогда, сволочь, так обидел страшно! Все еще его ненавижу! Но вот сейчас думаю, быть может, он прав? Ведь честно сдайся я тогда, а затем выступи на процессе открыто, плечом к плечу со всей нашей партией, все, все бы в мире совсем по другому вышло! Мы бы подготовились и поднялись против Ленина сразу, дружно, вместе, и Попов с Александровичем, и Саблин, и даже чертов Вацетис![179] И знаешь, Лешка, что думаю? Может я сейчас ошибаюсь, еще хуже чем тогда? Давай мы с тобой рванем в Самарканд, пробьемся к Марии Александровне? Прямо вот так с ходу, пока большевики власть примутся рвать промеж друг-дружки?
— Постой, постой, что за Борис? — я попытался остановить поток незнакомых имен. — Мария Александровна, она актриса, да? Ну та, которая Зарэ играла?
— Савенков, кто же еще! — рассмеялся моей недогадливости Блюмкин. — И товарищ Спиридонова!
Да они тут что, все с ума посходили? Носятся с террористом-романистом, как с писанной торбой! Вдобавок Спиридонова, что-то я про нее читал… кажется, она чуть было не стала председателем первого и последнего в России Учредительного собрания. Авторитетная фигура, и все еще не расстреляна большевиками? Но тогда при чем тут Мирбах и сам Блюмкин?[180]
— У нас же есть план, сколько времени его утрясали, — осадил я опьяненного успехом партнера. — Переждем первый шмон и спокойно поедем с новыми документами на юг, в твою родную Одессу. А там уж по обстоятельствам. Да ты сам же вчера говорил, что все готово!
— Вот хороший ты человек, — скривился Яков в ответ. — Жаль, ничего не понимаешь в коммунизме!
— Но почему же? — опешил я.
— Эх, Лешка, ведь пожалеешь, да поздно будет!
Махнул рукой, как отрубил, затем резко развернулся к брошенным было поводьям, то есть спиной ко мне. Вытащил откуда-то краюху, жадно вцепился в нее зубами, нет чтоб горячего дождаться. Обиделся, теперь будет молчать до самых Кузьминок. И слава третьему интернационалу! После гибели товарища Сталина без блюмкинских метаний есть о чем подумать.
Старый, хорошо известный мне мир умер; новый родился. Будет ли он лучше?
Раскольниковские прибабахи в стиле "тварь ли я дрожащая или право имею" — жалкий детский лепет против моего кошмара, моего бремени, моего долга. На фоне судеб сотен миллионов пасуют нормальные человеческие чувства. Как в их отсутствии не сделать "один маленький шаг для человека" — принять живых людей за статистику? Дальше все просто, миллион — расстрелять, два — отправить по лагерям, три — уморить голодом. Чепуха, не стоящая упоминания перед лицом сотен лет мировой истории. Тем более, если приглядеться "с особым цинизмом", вокруг все такие. Обносят аккуратным забором бараки Освенцимов, месяцами насилуют и режут мирных жителей Нанкинов, по науке ровняют с землей Дрездены, жгут Хиросимы в пламени новоизобретенного атомного распада.
