Очень жаль, но в эти выходные у меня годовщина свадьбы.
Забронировали гостиницу, выезжаем сегодня вечером.
Ей хотелось добавить что-нибудь еще, но как тут скажешь? «Мой брак складывается не лучшим образом, нужно хотя бы устроить семейное торжество»? «Я бы охотнее замаскировалась под демонстрантку и пошла следить за Джимми Найтом»? Робин нажала на «отправить».
Сидя в ожидании ответа, как пациентка – в ожидании медицинского заключения, Робин следила взглядом за изгибами виноградных лоз, украшающих потолок. Лепное убранство смотрело на нее сверху вниз множеством причудливых лиц, подобных образу мифического Зеленого человека[27]. Геральдические и языческие символы переплетались с ангелами и крестами. Эта часовня была чем-то большим, нежели Господень дом. Она возвращала человека к эпохе магии, суеверий и феодальной власти.
Минута тянулась за минутой, а Страйк все не отвечал. Встав со скамьи, Робин прошлась по часовне. В самом дальнем конце обнаружился какой-то чулан. Открыв дверцу, она увидела бронзовую табличку в память суфражистки Эмили Дэвисон[28]. Та, как оказалось, в свое время здесь переночевала, чтобы на момент переписи населения 1911 года с полным правом указать местом жительства палату общин, – за семь лет до предоставления женщинам избирательного права. Эмили Дэвисон, невольно подумала Робин, осудила бы ее решение поставить шаткий брак выше свободы трудиться.
У нее опять зажужжал мобильный. Робин опустила взгляд, боясь увидеть присланное сообщение. Страйк ответил двумя буквами:
OK
Свинцовая гора свалилась у нее с плеч и скользнула под ложечку. Страйк – она прекрасно понимала – до сих пор жил в воспетой репортерами клетушке над офисом и работал без выходных. Единственный человек в агентстве, не связанный узами брака, он не проводил жесткой границы между профессиональной и личной жизнью; граница эта, конечно, существовала, но только гибкая, проницаемая, не то что у нее, Барклая и Хатчинса. И самое неприятное – Робин, не найдя нужных слов, так и не сказала Страйку, что ей совестно, и все понятно, и ничего нельзя отменить, а ведь сказать еще нужно было так, чтобы не сделать и намека на краткое объятие на ступенях лестницы в день ее свадьбы, – еще неизвестно, помнил ли о нем Страйк после столь долгого умолчания.
Совершенно подавленная, она вышла из крипты, все еще держа в руках документы, которые якобы требовалось передать по назначению.
В кабинете она застала только Рафаэля: тот, сидя за компьютером Иззи, печатал двумя пальцами.
– Иззи отправилась с папенькой по какому-то делу – до того занудному, что у меня тут же из головы вылетело, – сообщил он. – Скоро придут.
С вымученной улыбкой Робин вернулась за свой стол, так и не избавившись от мыслей о Страйке.
– Дебильный какой-то стих, верно? – спросил Рафаэль.
– Какой? Ах да, тот… латинский? Пожалуй, – сказала Робин. – Есть немного.
– Сдается мне, отец его специально вызубрил, чтобы уколоть Маллика. Такую муть никто в голове не держит.
Вспомнив, что даже Страйк, как ни удивительно, знает наизусть кое-что из латыни, Робин возразила:
– Да нет, вряд ли специально.
– Он что, на Маллика зуб точит?
– Понятия не имею, – солгала Робин.
Она исчерпала все способы изображения деловитости и теперь просто перекладывала бумажки.
– Ты здесь надолго, Венеция?
– Пока не знаю. Наверное, до парламентских каникул.
– Тебе серьезно охота тут работать? На постоянной основе?
– Да, – ответила она. – Мне это интересно.
– А раньше чем занималась?
– Пиаром, – сказала Робин. – Тоже неплохая работа, но мне хочется перемен.
– Надеешься подцепить себе парламентария? – спросил он с едва заметной ухмылкой.
– Не сказала бы, что здесь мне встретился хоть кто-нибудь стоящий, – ответила Робин.
– Обижаешь. – Рафаэль комично вздохнул.
Чтобы он не заметил, как ее бросило в краску, Робин склонилась над ящиком стола и наобум вытащила какие-то канцелярские мелочи.
– Итак: встречается ли с кем-нибудь Венеция Холл? – продолжил Рафаэль, когда она выпрямилась.
– Да, – ответила Робин. – Его зовут Тим. Мы вместе уже год.
– Вот как? И чем же занимается Тим?
– Работает в аукционном доме «Кристис».
