В начале 1917 года на всем громадном протяжении фронта — от Балтийского до Черного моря — наступило затишье. Россия и союзники готовились к решающему весеннему наступлению. Германская армия была изрядно потрепана, плохо экипирована, вооружения и снарядов не хватало. Людские и материальные ресурсы были на исходе. Стало ясно: подрываемая изнутри недовольством народа, а снаружи — цепочкой военных поражений и страшных людских потерь, Германия удара не выдержит, рухнет.
В ожидании массированного наступления она замерла, словно в предсмертной тоске.
И вдруг на Румынском фронте, словно агонизирующий труп, враг стал проявлять активность. Немцы, подойдя к реке Серет, сделали несколько отчаянных попыток форсировать ее. Однако и у Галаца, и у Фокшан, и у Немолосы противник был отбит и, как писали газеты, «с потерями отступил на свои первоначальные рубежи».
У офицеров, сидевших в штабах, эта самая германская активность поначалу вызывала недоумение. И лишь потом эти судорожные потуги нашли объяснение.
Германское правительство обратилось с очередным предложением мира, а такая дипломатическая позиция всегда обязана подкрепляться военными успехами. Понятно, эти предложения были дружно отвергнуты. Стратеги понимали: Германия стремительно катится к своему поражению.
Последняя черта
Соколов добрался наконец до места своей командировки — в расположение армии генерала Гутора, находившейся на Румынском фронте. Разведывательный полк, к которому приписали гения сыска, дислоцировался южнее Богородчан, в направлении Золотвина, стоявшего в отрогах Карпатских гор.
Выгрузились почему-то на станции Лисец, в тринадцати верстах от расположения полка. Соколов, в составе взвода, пешим порядком добирался до места службы.
Наступившую было сильную солнечную оттепель сменило ненастье. Сверху то и дело срывался сырой снег вперемешку с мокрой капелью. Соколов шел, подняв воротник насквозь промокшей тяжелой шинели, с трудом выдирая ноги из грязи раскисшей грунтовой дороги. Санитарные авто, городские экипажи, в которых сидели офицеры, запряженные лошадьми фуры, возы с соломой, телеги, покрытые брезентом, скрипя и покачиваясь, обгоняли растянувшихся вдоль дороги солдат.
Солдаты дымили «козьими ножками», матюгались, когда из-под колес вылетала грязь, и с неторопливой покорностью продолжали свой путь.
Ближе к полудню подъехала кухня, и мордатые мужики в белых халатах и с бритыми лицами черпаком на длинной ручке раздали горячую пищу: гороховый суп с мясом и пшенную кашу.
Ели под дождем, и капли падали в котелки. Укрыться было негде.
И чем было ближе к Богородчанам, тем сильнее мелел солдатский поток, согласно предписаниям растекался по ротам и полкам. Живая сила находила свое место в блиндажах и окопных щелях, где спала не раздеваясь, давила вшей, ругала войну, испражнялась, врала о бабах и вслух мечтала о том хорошем дне, когда наконец закончится нынешняя якобы героическая война и можно будет вернуться домой.
* * *
Небо совсем померкло. Где-то впереди, за недалеким горизонтом, словно раскаты могучего грома, перекатывались звуки пушечной стрельбы. И тогда на черном небе, словно на гигантском экране, отчетливо были видны дальние пожарища, и время от времени красивыми рассыпающимися звездами расчерчивали небосвод ракеты.
Палка в колесо
Полк, к которому был приписан Соколов, располагался на выгодной стратегической позиции — на горе, поросшей буком, сосной и кустарником, надежно маскировавшими окопы. Внизу несла мутные воды стремительная Быстрица. Река, как это нередко случается на войне, стала границей, разделом двух воюющих сторон.
На другом берегу находились вражеские окопы. В бинокль была отчетливо видна чужая жизнь: из землянок торчали невысокие трубы, из них валил дым, фигурки в военной форме, как муравьи, сновали туда-сюда.
То, что в масштабах фронтов называется затишьем, конкретно на месте дислокации полков, рот и взводов вовсе затишьем не выглядит. Почти каждую ночь устраивались вылазки на вражескую территорию, несколько раз в сутки наши начинали обстреливать вражеские позиции из пушек. Те незамедлительно отвечали, и тогда со странным, воющим звуком падали на склоне горы снаряды, сухо лопались и разлетались с тонким свистом шрапнельные гранаты. Ответная стрельба успеха не имела и русским ущерба не наносила.
И уже по частоте стрельбы было понятно: враги экономят боеприпасы, а наши стреляли много и часто.
Все ожидали приказа к наступлению, но штаб такого приказа пока не давал. Лишь все чаще требовали взять языков, желательно офицеров. Разведчики не без труда преодолевали бурную речушку, обратно возвращались не всегда — или принимали геройскую смерть, или сами становились вражеской добычей.
Соколов, пройдя изрытый снарядными взрывами холм, вместе с другими прибывшими отыскал штаб.
Тот находился под тройным накатом, глубоко в земле. На новичков вышел посмотреть начальник штаба Соловьев, невысокого роста круглолицый, улыбчивый капитан, поднялся по крутой земляной лесенке наверх. Обходя строй, с изумлением, словно увидал нечто диковинное, замер возле Соколова. Затем почмокал губами и с восторженным удивлением произнес:
