ЛокабреннаЯ ведь, кажется, говорил, что нашим мирам однажды уже приходил конец? Разумеется, это не совсем правда. Миры никогда по-настоящему не кончаются – конец приходит лишь тому народу, который эти миры присвоил. Порядок и Хаос тоже существуют вечно, однако равновесие между ними постоянно колеблется, именно поэтому Один, наш Генерал, всегда спал вполглаза и никогда не ослаблял бдительности.
Пока что у нас все шло очень даже неплохо. Спокойная жизнь длилась десятилетиями; лишь время от времени великаны с дальнего Севера или гор предпринимали атаки на Асгард – им по-прежнему не давал покоя высокий трон Одина. Колдунья Гулльвейг-Хейд и вовсе ушла в андерграунд. Хаос, похоже, погрузился в спячку.
Пока что всем командовал Порядок, и казалось, что впереди у нас только голубые, безоблачные небеса и никаких бед.
Однако время от времени Один начинал испытывать некоторую неуверенность в собственной безопасности. Старик частенько бывал слишком прямолинеен в суждениях и порой ошибочно видел в том или ином народе только самое худшее; кроме того, он вечно всех в чем-то подозревал, вечно был настороже и никогда никому ничего не прощал. Когда мы с Тором вернулись из недолгого путешествия, оказалось, что Один все это время проторчал в своем вороньем гнезде, беседуя только с воронами, да еще время от времени спускался к Источнику Мудрости и советовался с головой Мимира, покоящейся в своей колыбели, сплетенной из рун.
Меня всегда интересовало, почему он так преклоняется перед этой лишенной тела Головой? Ну, допустим, ему удалось вернуть Мимира из Страны мертвых, что, безусловно, давало определенную перспективу. Иногда бывшие мертвецы обладают способностью предсказывать будущее[65] – хотя вы уже знаете один из моих девизов: «Никогда не доверяй оракулу». Но голова Мимира, понятное дело, была не слишком довольна тем, что ее искусственно оживили и годами держат в ледяной воде, а потому, хотя Один и мог заставить голову говорить, она редко это делала по своей воле. Однако с некоторых пор он проводил в ее обществе все больше времени и о чем-то с ней шептался, глядя на воды тайного источника[66], следя за возникающими на воде изображениями магических рун и пытаясь в кромешной темноте разглядеть свой путь…
Никто не знает, когда голова Мимира впервые выдала ему свои пророчества. То ли Генерал заставил голову говорить, то ли она заговорила по инициативе самого Мимира – это знают наверняка только они двое, если, конечно, голова еще жива. Но тридцать шесть строф ее пророчества переменили мир, в котором мы живем; заставили померкнуть солнце и луну, а воронов Одина послали к самым глубоким корням и к самым верхним ветвям Иггдрасиля в поисках… чего же, собственно? Понимания?
Избавления?
Смерти?
У меня-то с этим никаких проблем не возникало. Мне вообще казалось, что боги и так слишком давно живут легко и беззаботно. Но мое собственное положение совершенно безопасным назвать было трудно, и я вовсе не спешил умирать ни от руки асов, ни под грудой обломков Хаоса. Если Всеотец действительно шпионит за мной (в чем я все больше убеждался), тогда мне нужно понять причину этого. Я вот чего, собственно, не понимал: он ведь всегда знал, что я собой представляю, так в чем же, с его точки зрения, я виноват?
Итак, потерпев неудачу в разработке карты «Тор», я принялся разрабатывать карту «Один». Я полагал, что, если мне удастся уговорить его ненадолго покинуть Асгард, я, возможно, сумею выяснить причину нашего взаимного и все усиливавшегося отчуждения. Старику всегда нравилось странствовать вместе со мной, и на этот раз я предложил ему побродить по долинам Внутренних Земель, поохотиться там и половить рыбку.
Третьим я пригласил в нашу компанию Хёнира – он был, конечно, надоедлив до крайности, но, по крайней мере, на меня зуба не точил, что делало его исключением среди богов. И потом, мы и раньше неоднократно отправлялись втроем охотиться, и я надеялся, что ностальгия Одина по тем золотым денькам, когда мы с ним были еще друзьями, сделает свое дело и заставит его вновь мне довериться – или, по крайней мере, позволит хоть какой-то из моих проделок проскользнуть незамеченной.
