Чудно явленье твое на востоке,Жизненачальник Атон.Посылаешь лучи твои, – мрак бежит,И радостью радуется вся земля!
– Вон, вон, царское шествие! Ну-ка, девушки, вниз, оттуда виднее! – закричала одна из глядевших с крыши Атонова храма, и все сбежали, слетели, как стая горлинок, на плоскую крышу ворот, ближайших к той улице, где проходило шествие.
– Царь идет! Царь идет! Ниц! Ниц! Ниц! – возглашали скороходы-вестники, сгибая голые спины, шагая в ногу и разгоняя жезлами толпу.
Впереди шли царские телохранительницы, амазонки хеттеянки, желтолицые, узкоглазые, широкоскулые, плоскогрудые, с чубами на бритых головах, с медными двуострыми секирами в руках, святым оружием Девы-Матери.
Потом – царедворцы: судьи, советники, военачальники, казначеи, писцы, жрецы, пророки, книжники, хлебодары, виночерпии, конюшие, ризничие, постельничие, брадобреи, портомои, белильщики, мироварники, и прочие, и прочие; все – в белых одеждах, в остроконечных туго накрахмаленных передниках; у всех – яйцевидно удлиненные накладками, бритые головы, «царские тыковки».
Потом – кадилоносцы, обильно возжигавшие куренья; дым их возносился белым, розовеющим в свете факелов облаком, и опахалоносцы, махавшие многоцветными, на длинных древках опахалами из страусовых перьев и живых цветов.
И наконец, двадцать четыре эфиопских отрока, черных, голых, только в коротких передниках из попугайных перьев, с продетыми сквозь ноздри золотыми кольцами, несли на плечах высокий, из слоновой кости, обитый листовым червонным золотом, покоившийся на львах, царский престол.
Дио ясно увидела леопардовую шкуру на узеньких, как бы детских, плечиках; очень простую, белую, длинную одежду-рубаху из такого прозрачного льна – «тканого воздуха», что сквозь нее сквозили на смуглых, худеньких, тоже как бы детских, ручках, немного повыше локтей, пестрые наколы – иероглифы Атонова имени; божеский посох в одной руке, бич – в другой; на голове – царский шлем-тиара – хеперэш, грушевидная, из бледного чама – сребро-золота, вся в ляпис-лазуревых звездах-шишечках, с золотою, на челе, свившейся солнечной змейкой, Утой.
Все это увидела она, но на лицо не посмела взглянуть. «Ужо взгляну, когда буду плясать», – подумала и побежала наверх, на крышу Атонова храма.
– Ниц! Ниц! Ниц! Царь идет! Бог идет! – кричали скороходы-глашатаи, и люди падали ниц.
Шествие вступило во врата Атонова храма.
Храм Солнца, Дом Радости, состоял из семи многостолпных дворов с башенными вратами – пилонами, боковыми часовнями и тремястами шестьюдесятью пятью жертвенниками. Семь дворов – семь храмов семи народов, ибо, как сказано в Атоновой песне:
Все племена пленил ты в свой плен,Заключил в узы любви.
Некогда «людьми», ромэт, были для египтян только сами они; все же остальные народы – «не-людьми»; а теперь все – братья, сыны единого Отца Небесного, Атона. Храм Солнца был храмом рода человеческого.
Семь дворов – семь храмов: первый – Таммуза вавилонского, второй – Аттиса хеттейского, третий – Адона ханаанского, четвертый – Адуна критского, пятый – Митры митаннийского, шестой – Эшмуна финикийского, седьмой – Загрея фракийского. Все эти боги-люди, страдавшие, умершие и воскресшие, были только тени единого солнца грядущего – Сына.
Семь открытых храмов вели к восьмому, сокровенному, куда никто никогда не входил, кроме царя и первосвященника. Там взносились, в вечном сумраке, шестнадцать Озирисов-великанов, алебастровых, бледных, как призраки, в туго натянутых мумийных саванах, в божеских тиарах, с божескими посохами и бичами в руках, – все на одно лицо – царя Ахенатона.
