В старом Петербурге было несколько Козьих болот, о них сегодня уже мало кто помнит. Так звались заболоченные места с сочными травами, на которые паслись козы.
Наиболее известное Козье болото находилось в Малой Коломне – в районе реки Пряжки. Здесь до начала XIX в. лежало едва проходимое болото, где пасли коз, а осенью стреляли уток. Теперь тут – площадь Кулибина, которая прежде звалась Воскресенской – по имени стоявшего в ее центре храма. В 1832 г., желая отметить рождение великого князя Михаила Николаевича и окончание вспышки холеры, жители Малой Коломны просили дозволить выстроить на Козьем болоте каменный храм. Он был выстроен только в середине XIX в. и простоял до 1932 г., когда его закрыли и взорвали.
Другое Козье болото существовало на Петербургской стороне – рядом с Пушкарской слободой, где ныне идут Большая и Малая Пушкарские улицы. По словам знатока фольклора Наума Синдаловского, именно это болото вошло в мрачную петербургскую поговорку: «Венчали ту свадьбу на Козьем болоте, дружка да свашка – топорик да плашка». Дело в том, что вблизи этого Козьего болота находился Обжорный рынок, где было одно из мест публичных казней.
Было и еще одно Козье болото – в нынешнем Московском районе, там, где теперь улица Костюшко.
Коломна
Этот истинно петербургский район расположен между Фонтанкой, Мойкой, Пряжкой и Крюковым каналом. Екатерининский канал делит Коломну на Большую и Малую.
Относительно происхождения названия Коломны до сих существует много версий. По одной из них, оно связано с первыми жителями этих мест – переселенцами из подмосковного села Коломенского. По другой, «Коломна» произошло от «колонии» – слободы, где селились иностранцы.
Есть и еще одна версия, что в названии «Коломна» сплелись чужеземные слова – итальянская «колонна», то есть межевой столб, и с тем же значением – немецкая «колюмна». И то, и другое слово, как отмечает историк-краевед Анатолий Иванов, встречается в купчих договорах конца XVIII в. Звучало это следующим образом: «…в большой колюмне, между Фонтанкою и Глухою речкою…» или «…на Адмиралтейской части, за Мьей речкою, в новопостроенных слободах колюмнах…».
«Вот этот-то сплав чужеземных слов „колонна“ и „колюмна“ и был переосмыслен русскими людьми в привычное слово Коломна», – считает краевед Анатолий Иванов. Понятие «колонна-колюмна» постепенно расширялось до значения улицы и слободы. Поэтому в Петербурге в ту пору название «Коломна» существовало в разных частях города, где прокладывались регулярные улицы. В купчих встречаются слова «колюмна» и «коломна» для обозначения будущих Кузнечного, Поварского, Свечного и других переулков.
«Возникает вопрос, почему же название Коломна уцелело применительно только к одной части города? – задается вопросом Анатолий Иванов. – По-видимому, причиной здесь то обстоятельство, что другая Коломна в Московской части уже имела более употребительное наименование – Дворцовая слобода. В остальных же случаях речь идет не о собирательном названии целого городского района, а лишь об отдельных улицах, которые, приобретя собственное имя, переставали называться „коломнами“».
…Во все времена Коломна являлась уникальным уголком старого Петербурга. Историк Юрий Пирютко (под псевдонимом К.К. Ротиков в своей известной книге «Другой Петербург») замечает, что Коломну просто невозможно не полюбить. «Гулять по Коломне есть одно из сильнейших ощущений Петербурга, – пишет он. – Если в Петербурге можно найти какое-то сходство в Венецией, так именно здесь, в Коломне».
Недаром к Коломне были неравнодушны многие поэты и писатели, и не случайно этот район издавна стал местом их притяжения. Нельзя не упомянуть пушкинский «Домик в Коломне», да и Евгений, герой «Медного всадника», тоже жил в Коломне. А вот строки из гоголевского «Портрета», посвященные Коломне: «Тут все непохоже на другие части Петербурга; тут не столица и не провинция; кажется, слышишь, переходя в коломенские улицы, как оставляют тебя всякие молодые желания и порывы».
Никольский Морской собор и колокольня у пересечения Екатерининского и Крюкова каналов – одно из самых поэтичных мест старого Петербурга. Фото начала ХХ в.
«Здесь все тишина и отставка, – продолжал Н.В. Гоголь. – Сюда переезжают отставные чиновники, которых пенсион не превышает пятисот рублей в год; вдовы, жившие прежде мужними трудами; выслужившиеся кухарки, толкающиеся целый день на рынках, болтающие вздор с мужиком в мелочной лавке и забирающие каждый день на 5 копеек кофею и на 4 копейки сахару. Жизнь в Коломне всегда однообразна; редко гремит в мирных улицах карета, кроме разве той, в которой ездят актеры и которая звоном, громом и бряцаньем своим смущает всеобщую тишину. Здесь почти все – пешеходы… Вдовы-чиновницы, получающие пенсион, – самые солидные обитательницы этой части. За ними следуют актеры, которых жалованье не позволяет выехать из Коломны. После этих тузов, этого аристократства Коломны, следует необыкновенная дробь и мелочь…»
Действительно, в ту пору здесь обитали мелкие чиновники, служащие и отставные, вдовы, жившие на небольшую пенсию, небогатые дворяне, актеры, студенты, бедные ремесленники. Коломна напоминала тогда глухую провинцию – деревянные дома с садами, огородами, дощатыми заборами.
«Крюков канал служит границей между нарядной, показной частью города и той особенною стороной, которая известна под именем Коломны, – говорилось в романе В.В. Крестовского „Петербургские трущобы“. – Морские солдаты да ластовые рабочие, часто под хмельком; лабазники из Литовского рынка, которые прут перед собою двухколесные ручные тележки с кладью; театральные мастодонты-колымаги, развозящие с репетиций балетных статистов и оперных хористок; мелкий чиновничек с кокардой на фуражке, гурьба гимназистов, гулящий „мастеровой человек“ да фабричный с Бердова завода – вот характерные признаки уличного движения Коломны. Впрочем, и здесь есть обитатели весьма комфортабельных бельэтажей, даже красуются пять–шесть барских домов…».
