— Больше я ничего не хочу говорить, Георг. Сейчас у меня ни слова не сорвется с губ, ты меня понимаешь. Я только скажу: «Вот он, у тебя. Я передаю его тебе. Бери его, роман мне больше не принадлежит. Я передаю издательству «Caspar & Cuypers» мой роман под названием «Дело сердца».
Хойкен почти испугался, когда услышал эти торжественные слова. Он вышел из оцепенения моментально. «Дело сердца» в качестве заглавия книги — совсем неплохо, звучит интригующе и обозначает тему романа. Хойкен встал. До сих пор такие сцены были ему знакомы только по детским воспоминаниям о посещении церкви, когда во время мессы в нужных местах, когда произносились определенные фразы, следовало вставать. Горе тому ребенку, который оставался сидеть!
— Что ты делаешь? — спросил Ханггартнер. — Что с тобой? Я прошу тебя, это совсем не обязательно. Оставайся сидеть, мы можем чокнуться сидя.
Но Хойкен продолжал стоять, неумолимый и упрямый. Отец наверняка не вставал, когда Ханггартнер произносил свои торжественные слова. А он встал. Это должно быть воспринято как новое правило или даже новый стиль, которого следует придерживаться в дальнейшем. И наверное, Ханггартнер понял его мысли, потому что медленно поднялся из-за стола во весь рост и встал рядом. Старый автор-бог протянул руку своему новому молодому издателю.
— Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы этот роман имел большой успех, — сказал Хойкен. Его ничуть не пугали взгляды, которые бросали на них посетители. Они уже давно узнали эту пару и смотрели на них, чтобы не пропустить ни одного жеста. Хойкен подумал, что завтра в утренних газетах появятся короткие заметки в разделе «Общество и Жизнь».
2
Когда Клаудио Марини принес горячее, Хойкен заказал еще бутылку вина. Этот день он может забыть. Он может радоваться, если незаметно доберется до отеля, чтобы юркнуть в прохладную постель. Ни в коем случае он не допустит Ханггартнера к больничной койке отца. Он должен отговорить его от этой идеи. Вид отца может испортить умело достигнутое взаимопонимание.
Спинка барашка-гриль с зелеными бобами… Огромный пахнущий чесноком кусок мяса, посыпанный зеленью, лежал у Хойкена на тарелке. Марини принес им по острому ножу, чтобы было удобно срезать с костей упругое блестящее мясо. Перед тем как продолжить трапезу, Ханггартнер передал Хойкену рукопись. Чтобы еще раз подчеркнуть свою искреннюю заинтересованность, Георг заглянул на первую страницу и прочитал вслух: «Норберт Штетиг был писателем уже в годах…» Да, так начинается история, которой скоро будет заниматься все издательство и которая через полгода принесет два миллиона. Ханггартнер положил оба черновика на край стола. Он не спускал с них глаз. Большой человек запланировал что-то еще.
Они отрезали розовые куски мяса и отправляли их в рот, а Хойкен попутно обдумывал свои дальнейшие действия. Следует ли ему рассказывать о домашних делах? О чем-нибудь невинном, безобидном? Чтобы разговор принял легкий характер. Ханггартнер может обидеться, что его роман так быстро отошел на второй план. Будет лучше, если он продержит такой торжественный тон еще немного и потом повернет разговор на коммерческую тему.
— Мы дадим рекламу во всех больших газетах, — сказал Хойкен. — На нескольких колонках, с твоей фотографией. Я лично напишу рецензентам и попрошу, чтобы они отнеслись к этому со всем вниманием. Мы начнем с тиража в сто тысяч, но типография будет готова для работы на полную мощность.
— На какой доход вы рассчитываете? — спросил Ханггартнер.
— На четверть миллиона, — ответил Хойкен.
Ханггартнер смотрел на него. В его голове кружились маленькие колонки цифр и застревали в «Barbera». Колонки цифр по колено в вине. Ханггартнер вытаскивал их на берег и заставлял маршировать, но ничего не получалось. У него сейчас на это не было сил.
— Это будет… — не сдавался он.
— Мы посчитаем, исходя из розничной цены девятнадцать евро девяносто, — сказал Хойкен. — Ты получишь пятьдесят процентов гонорара. Ни один из наших авторов не получает столько и еще долго не будет получать. Без книг карманного формата и всего прочего ты сможешь, если все пойдет гладко, заработать три четверти миллиона евро.
— Да ты шутишь, — изумился Ханггартнер.
— Предоставь это мне, — сказал Хойкен, чтобы напомнить о себе как о коммерсанте.
— Да, торговля у тебя в крови, — согласился Ханггартнер.
— Да, Вильгельм, это у меня в крови. Если у меня что и получается делать, так это продавать.
— О лучшем не нужно и мечтать, — сказал Ханггартнер, гордясь им, словно сыном.
— Я надеюсь, что все в концерне думают, как ты, — ответил Хойкен.
— Силы небесные, кто же может думать иначе? Только глупцы могут думать по-другому! Кто они, только скажи мне, кто они! Я им выскажу свое мнение! Сейчас, когда нам так не хватает твоего отца, только ты будешь издавать мои книги, и никто другой.
Хойкен пропустил мимо ушей этот взрыв эмоций. Сейчас слова Ханггартнера могли ему только помешать. Он искал возможность открыть шлюзы и красиво завершить эту встречу.
— Благодарю, Вильгельм. Но я как раз подумал об отце. Ты настаиваешь, чтобы увидеть его сегодня?
— Но ведь мы же договорились.
— Да, но я подумал… Будет прекрасно, если я принесу отцу радостное известие, когда ему станет чуть лучше. Мы должны, насколько возможно, избегать волнений. Твое появление, все эти яркие воспоминания — это может оказаться для него губительным.
Ханггартнер ел намного быстрее, чем Хойкен. Он резал мясо не маленькими, а большими, широкими кусками и принимался жевать. Каждый кусок он запивал глотком вина. Бобы он отодвинул в сторону, а вместо них уже второй раз брал себе хлеб. Хлеб, вино и мясо. Вильгельм тоже вырос в обычной католической семье.
— Я понимаю, — услышал он голос Ханггартнера и уже начал было торжествовать. Хойкен выпил столько вина, что мог ликовать по любому поводу. «Barbera» придавало такую бодрость, что казалось, будто внутри тебя медленно разливается пламя, вспыхивая все выше и ярче. Во всяком случае, его сердца оно уже достигло, и теперь с ним можно было делать все, что угодно.
Вторая бутылка тоже опустела. Хойкену ужасно хотелось узнать, что находится в тех двух черновиках. Нужен был еще один маленький толчок, чтобы он достиг цели.
— Предлагаю взять третью бутылку и продолжать праздновать. Давай выпьем за отца. Это будет правильнее, чем сейчас навещать его.
Ханггартнер, казалось, даже обрадовался. Он вытер салфеткой рот и посмотрел на Хойкена тем преданным взглядом, который появлялся у него всегда, когда он уютно устраивался под крылышком концерна.
