Я уношу с собой последние обломки монархии.
Мирабо на смертном одре Талейрану, 4 апреля 1791 г.Собрание Генеральных штатов было обречено на провал[116] – изначально обречено самим местом своего проведения. Король настроился продолжать охотиться в окрестных лесах; ему не приходило в голову (а по-видимому, и никому другому), что в Версале невозможно найти жилье для почти тысячи депутатов[117] и что представители третьего сословия будут шокированы, увидев своими глазами жизнь королевского двора. К тому же их унизили: они, согласно инструкции, оделись в черное, а их в буквальном смысле слова затмили духовенство в богатом облачении и знать в роскошных одеждах. Более того, они оказались загнанными в огороженное пространство вдали от короля. Король говорил напыщенно и вяло, за ним выступил Неккер и полностью провалился. От финансиста ожидали рассказа об интересующей всех новой экономической политике – вместо этого он больше трех часов приводил факты и цифры, сильно всем наскучив. Аудитория взбодрилась, когда поднялся представитель третьего сословия от Прованса Оноре Габриель Рикети граф де Мирабо.
Строго говоря, Мирабо следовало представлять аристократию, однако собратья отвергли его кандидатуру, приняв во внимание его прошлую беспутную жизнь, вспыльчивый характер и бесчисленные любовные похождения. При первом взгляде на этого человека последнее основание кажется невероятным: он был чудовищно некрасив, с непропорционально большой головой и лицом, изрытым следами перенесенной в три года оспы. Характерно, что он использовал особенности своей внешности как оружие: «Уродство – большая сила», – любил повторять Мирабо. Задетый отказом аристократов, он обратился к третьему сословию Прованса: «Если я бешеная собака, то тем больше причин меня выбрать. Своими клыками я быстро расправлюсь с произволом и привилегиями». Его тут же избрали и Экс-ан-Прованс, и Марсель, а он показал себя самым блистательным оратором Генеральных штатов. Вскоре поступило предложение изменить название собрания депутатов третьего сословия и его статус. После горячих дебатов они назвали себя Национальным собранием – собранием не только одного сословия, а народа. Чтобы расширить представительство, пригласили духовенство, около дюжины священнослужителей присоединились.
Этот акт был довольно умеренным, но он напугал короля, а еще больше – королеву. Если бы Людовик действовал на собственное усмотрение, то, вероятно, уступил бы, как делал обычно, но семья убедила короля стоять на своем. Соответственно было объявлено, что действия третьего сословия незаконны, и его величество решил провести заседание Генеральных штатов в составе всех трех сословий, так называемое séance royale, до которого зал заседаний будет закрыт. Следующим утром, обнаружив закрытые двери, члены Национального собрания на минуту растерялись, а потом, по предложению некоего доктора Жозефа Игнаса Гильотена (его имя впоследствии станет известно совсем по другому поводу), пошли в jeu de paume, большой зал для игры в мяч, который находился рядом, где принесли клятву «не распускаться и собираться в любом месте, которое могут определить обстоятельства, пока не будет разработана конституция»[118].
23 мая Людовик открыл заседание séance royale. Оно тоже с треском провалилось. Сначала король пояснил, что все будущие голосования будут считаться по сословиям, а не по каждому депутату, что означало неизменность прежнего положения третьего сословия. Затем он объявил, что Генеральные штаты могут обсудить налоги, но конечно же не привилегии. Любые будущие реформы будут вводиться по личной воле короля, а не по требованию общественности. «Никакие ваши планы или судебные процедуры, – заключил Людовик XVI, – не станут законом без моего ясно выраженного одобрения». На этом он направился к выходу, аристократия и духовенство потянулись за ним. Представители третьего сословия упрямо оставались на своих местах, а когда прозвучал приказ покинуть зал, Мирабо ответил: «Передайте вашему господину, что мы здесь по воле народа и уйдем только под штыками!» Невозможно себе представить такой ответ Людовику XIV, а Людовик XVI просто пожал плечами. «Будь они прокляты, – пробормотал король, – хотят оставаться, пусть остаются». Всего четыре дня спустя к Национальному собранию присоединилось большинство представителей духовенства, а также сорок семь делегатов от аристократии, и король понял, что долго не продержится.
