Барер, начало 1794 годаОднако вернемся к нашему персонажу. Барер, как и многие другие деятели революции (опять приходится повторить эту формулу), имел контакты с герцогом Орлеанским, а говоря более конкретно – был учителем его незаконной дочери Памелы.
Наступает 1789 год. Барер становится депутатом Генеральных Штатов от третьего сословия. На рисунке «Клятва в зале для игры в мяч» великого художника Давида (который также был видным деятелем Революции, членом Конвента и членом Комитета общественной безопасности) мы видим среди других членов собрания также и Барера: он присел в углу и пишет отчет о заседании для своей газеты.
Поначалу он – конституционалист. Выше уже говорилось о том, что в эпоху террора не было пощады не только бывшим дворянам и священникам, но также конституционалистам. Барер, однако, успевал вовремя присоединиться то к конституционалистам, то к фейянам (так называлась умеренная часть клуба якобинцев, ушедшая из него и создавшая собственный клуб), то к жирондистам – и при этом вовремя уйти от них.
Блестящий оратор, он, однако, пока не на виду. В Учредительном собрании слушают других: Мирабо, Сийеса, Барнава. Он пока что лишь один из многих. В 1791 году Учредительное собрание само себя распустило, Барер получает должность судьи в новосозданном кассационном суде. Через год, после падения королевской власти, его избирают депутатом Конвента. Тут-то и начинается его подлинная карьера.
Вначале и здесь он занимает умеренную позицию. В конфликте жирондистов и монтаньяров он до поры до времени маневрирует между этими двумя силами, не примыкая определенно ни к одной из них и остается приемлемым для всех.
Основной задачей Конвента была выработка новой конституции; в ноябре Конвент создает конституционную комиссию, по преимуществу жирондистскую – Барер введен в ее состав. В том же ноябре он – шестым по счету – был избран председательствующим в Конвенте и, таким образом, председательствовал в день, когда туда впервые привели обвиняемого Людовика Капета. Несколькими неделями позже он произнес свою знаменитую фразу о том, что «дерево свободы растет лишь там, где его поливают кровью тиранов». Голосуя за казнь короля, он мотивировал это таким образом: «Смерть. Только мертвые не возвращаются».
…Тут я позволю себе сделать отступление общего характера.
Как правило, хитрый человек не умен и уж, конечно, никогда не бывает мудрым. Но Талейран, пожалуй, представляет собой редчайшее исключение из этого общего правила: это был, бесспорно, человек очень умный, и при этом его можно также назвать хитрым (хотя далеко не столь хитрым, как считали большинство), а с натяжкой, пожалуй, – даже и мудрым.
А вот Барер подтверждает общее правило. Он был очень хитер, но уж определенно не мудр. И эти блестящие фразы – тому подтверждение. Потому что справедливее было бы сказать как раз обратное: «Мертвые-то как раз и возвращаются». Казнь Карла I Английского сильно скомпрометировала английскую революцию и определенно способствовала (Бареру следовало бы это знать) воцарению его сына Карла II. И так же, с некоторым колебанием, можно сказать, что казнь Людовика XVI скорее способствовала, чем помешала воцарению его брата; правда, случилось это не скоро, но Бареру суждено было дожить не только до его воцарения, но и до окончательного изгнания (на этот раз – изгнания, а не казни) династии Бурбонов.
Хотя Барер, в отличие от умного сибарита Талейрана, был скорее ловок, чем по-настоящему умен, зато он был исключительно работоспособен; потому-то в критической ситуации энергичный и в то же время всем приятный Барер быстро выдвигается на первые роли.
