Голлаг ВесеннийОн мог долго разглагольствовать о тайнах с самым восторженным выражением лица, но, по правде, тайны очень страшили Клюва. Да, он умел чуять волшебство, слышать его музыку и поэзию, столь четкие и многогранные, но знал при этом, что оно способно выжечь человека изнутри. Храбрость – не его конек. Конечно, Клюв различал храбрость в других солдатах – а из капитана Фарадан Сорт, ехавшей рядом, она прямо сочилась, – но понимал, что у него самого нет ни капли.
Клюв был уверен, что тупость неразлучна с трусостью и что оба эти качества описывают его как нельзя лучше. Чутье на магию помогало уйти от этого, забыть, и все же сколько свечей у него бы ни было, лучше всего он чувствовал себя, когда ничто не тревожило их огней, не заставляло их разгораться ярче или вспыхивать. Клюв уже начинал склоняться к мысли, что податься в армию стало очередным дурацким решением, но тут уж ничего не поделать.
Шагая по пустыне, в которой находятся Семь Городов (он, правда, видел только два), Клюв вдоволь наслушался солдатских жалоб на… да на все подряд. На сражения и их отсутствие, на жару днем и холод ночью, на растреклятых койотов, завывавших в темноте так, будто вот они рядом, чуть ли не в ухо тебе дышат, на жалящих насекомых, скорпионов, пауков и змей, которым лишь бы тебя прикончить… Да, поводов хватало. Тут и жуткий город И’гхатан, и богиня, открывшая той ночью один глаз, а потом умыкнувшая преступника Леомана. Даже та девочка, Синн, зажегшая свою свечу, когда, казалось, уже все потеряно. То была ослепительно-яркая свеча – Клюв съеживался от одного воспоминания. На нее тоже жаловались, мол, что ей стоило потушить бушевавший пожар. Да и адъюнкт хороша: чего бы не подождать пару дней и не бросать морпехов на верную погибель.
А что делал тогда Клюв? Почуял ли он кого-нибудь под завалами? Наверное, да. Вот, Флакона – того мага с питомцами. Его-то Клюв и учуял под грудой пепла. А потом струсил. Надо ведь было пойти, скажем, к адъюнкту или капитану Добряку… нет, ни за что. Добряк слишком похож на отца, а тому нет дела до того, чего он не хочет слышать. Что же до адъюнкта… к ней солдаты относятся совсем неоднозначно.
После бегства из Малаза, как и все, Клюв слушал речь Тавор (жуткая ночь, жутче некуда, как хорошо, что он в это время был на транспорте и ничего не видел). Больше всего ему запомнились слова, что теперь они одни и никто о них не узнает. «Без свидетелей» – так она сказала, причем с нажимом. Обычно такие слова сбивали Клюва с толку, но не в этот раз. В конце концов, он всю жизнь прожил без свидетелей. Иными словами, адъюнкт уравняла Клюва с остальными солдатами – такого подарка от этой холодной, ледяной женщины он и ждать не мог. Будь он хоть сто раз трус и тупица, в ту ночь он понял, что предан ей до конца. Ей-то, конечно, все равно, однако для него это не пустой звук.
Когда сердце немного унялось, Клюв поднял голову и взглянул на капитана. Она сидела верхом, неподвижно, как и он, в густой тени, и вдруг он как будто услышал от Фарадан Сорт какой-то звук: грохот волн о каменный берег, крики солдат в гуще битвы, звон мечей и копий, пронзающих теплую плоть, шум волн, – а потом все стихло.
Капитан, видимо, почувствовала его взгляд.
– Они ушли, Клюв? – шепотом спросила она.
– Ушли.
– Нас не учуяли?
– Нет, капитан. Я укрыл нас серой и голубой свечами. Это нетрудно. Та колдунья поклоняется Обителям. Она ничего не знает о сером и голубом Путях.
– Летерийцы должны были поддержать нас, а они вместе с тисте эдур и выполняют их приказы, – проворчала Фарадан Сорт.
– Неспокойно тут стало.
– Это-то мне и не нравится. – Капитан натянула поводья, и ее лошадь вышла из зарослей в пятнадцати шагах от тракта, где они вдвоем прятались, пока отряд противника не проедет мимо. – Мы с тобой далеко обошли другие взводы. Значит, либо Хеллиан свихнулась, либо Урб. А то и оба сразу.
