— Он не знает пощады, страха, И прозрачный взор не сломить. Сердце ветра — безмолвная птаха… Властелин не умеет любить…
Хёльмвинд отложил подрагивающий хелис в сторону и вопросительно уставился на певунью. Та в ответ скромно зарылась в капюшон — окрыление быстро покинуло ее, уступив место неуверенности.
— Либ меня научил… — Она повела плечами, стараясь разгадать, о чем думает верховный. — Плохо получилось?
— Шутишь? — вмешался в разговор потрясенный Видар. — Прекраснее я ничего сроду не слыхивал! Жаль только, не разобрать, что ты там шипела.
Ветряной язык и правда был полон свистящих, не знающих правил и опоры звуков, обуздать которые нелегко. Неудивительно, что они показались крестьянину сплошной свистопляской.
Но Таальвену не требовалось толковать чужеродные речи: он чувствовал, о чем поет Изольда, словно вместо нее шевелил языком. Потому расспрашивать о сути песни не стал.
— Так говорят в местах, откуда вы родом? — Возница развернулся на козлах, напрочь забывая о неповоротливой кобыле, щиплющей траву у обочины.
— Это язык Хёльмвинда, — пояснила Изольда польщенно. — И песня была о нем.
— Вот еще, — небрежно повел плечами ветер. — Это история обо всех владыках Сеам Хор, она появилась еще до моего рождения… Зря Либ потратил время, забивая твою голову глупостями.
— Не говори так! — Принцесса вспыхнула. — Твое наречие чудесно, когда-нибудь я освою его.
— Зачем? — Верховный растрепал и без того всклокоченное перо.
— Чтобы беседовать — с Веей Эрной, Лотарэ… с тобой.
— Поехали, — одернул их Таальвен, берясь за поводья. — Иначе и за неделю не доберемся.
— Твоя правда, — спохватился Видар, щелкая коротким кнутом. — Мне трястись аж до темноты. А там — сделаю привал, и до дома останется с десяток верст.
Изольда быстро смекнула, что в пылу разговора чуть не разболтала лишнего, и благоразумно примолкла, но унять интерес возницы было не так-то просто.
— Видать, из заморских вы краев, раз говорите на языке, о котором я не знаю…
Лютинг пожал плечами, позабыв, что жест его останется невидимым для собеседника.
— Зачем же направляетесь к Дахана-Пламен? — Не дожидаясь пояснений, бывший кузнец развел жилистыми руками. — Насколько мне известно, там хозяйничают одни призраки.
— Как так? — спросила Изольда, подбираясь поближе к деревянным козлам. Пришлось выпрямиться в полный рост и облокотиться о бортик раскачивающейся брички.
— Ну, — Видар пожевал жесткий ус, — не раз люди видели смутные фигуры у Огненной реки. Обычно в сумерках или на рассвете. Толкуют, они бродят вдоль берегов, утаскивая в пучины всех, кого встретят… Но сам я ничего такого не замечал. Зато наблюдал другое…
Он таинственно замолчал, и Изольда свесилась через борт телеги, рискуя свалиться при первом рывке.
Упиваясь ее вниманием, рассказчик понизил голос и поведал хрипло:
— Как-то раз пришлось мне заночевать у тамошнего брода. Темень стояла непроглядная, Полынь то и дело оступалась, и я заопасался, что она сломает ногу на кривой дороге. Конечно, боязно было разбивать лагерь у воды, да ничего не поделаешь. Развел костерок, прикорнул. А под утро слышу шипение и бульканье. Глядь, а над рекой туман стелется — густой, что дым от печки. И свистит, парует, как живой. Ну, я на телегу и дал деру — даже котомку со снедью оставил. Так-то…
— Может, это была обычная дымка? Она появляется, если ночь холодна, а к утру пригревает солнце. — Вконец забывшись, Изольда извернулась и боком присела на шаткую скамеечку, втиснувшись между Таальвеном и Видаром. Даже ладонь вперед протянула, чтобы похлопать кобылку по пыльному крупу.
Но как только та зависла в вершке над мягкой шкурой, животина будто взбесилась. Заржала пронзительно, закусила удила и рванула вперед так, будто по пятам за ней гналась стая голодных волков.
